Как Петербург научился себя изучать

Без сомнения, Анциферов и Гревс с энтузиазмом отнеслись к работе Пиксанова потому, что видели в его «гнездах» ключ к разработке нового, упорядоченного подхода к литературной географии. Они сами в течение многих лет проводили исследования по смежным вопросам, но никогда по-настоящему не пытались приспособить свои объяснения для массовой и в подавляющем большинстве провинциальной аудитории, такой как краеведы. Работая в Экскурсионном институте, Анциферов призывал своих студентов, когда они изучают местные архитектурные памятники или размышляют над описаниями достопримечательностей, искать genius loci или дух своего родного города. Он утверждал, что их усилия постепенно приведут к некоему откровению и личному просветлению, у них разовьется более острое топографическое чутье и они станут подходить к чтению литературы творчески. Вся эта мистическая терминология, эти разговоры о видениях, внутреннем росте, «душах» и «духах» не находили места в творчестве Пиксанова. Он не испещрял свои статьи ссылками на Паскаля и Бергсона, как часто делал Анциферов, и не использовал второстепенных богов античной мифологии для иллюстрации своих аргументов[291]. Пиксанов свел изучение литературной топографии к гораздо более конкретным терминам, рассматривая ее в первую очередь как средство достижения единой научной цели. В своих статьях и выступлениях профессор призывал краеведов собирать информацию о местной культурной жизни, чтобы историки могли наконец составить географически беспристрастный отчет о развитии русской литературы.

То, что Пиксанов по своим взглядам придерживался позитивистской теории, и то, что он пользовался языком научно-популярной литературы, представляло ценность в контексте краеведческого движения: его идеи было относительно легко понять, и их можно было быстро донести до армии неодинаково подготовленных местных добровольцев. Даже термин, относительно которого Пиксанов хвастался, что придумал его сам, «областное культурное гнездо», вызывал четкие ассоциации и не требовал особых пояснений[292]. Настолько запоминающийся, что сразу показался знакомым, он был как раз тем лозунгом, который мог вдохновить местных добровольцев на исследование литературных тем. Во второй половине 1920-х годов, когда краеведы все чаще подвергались нападкам за «академизм» и «дилетантизм», они в любом случае нуждались в программах, обещавших, как у Пиксанова, немедленные практические результаты. Прямолинейный подход профессора к изучению провинциальной литературы и его готовность привязать свой проект к конкретной научной цели должны были показаться весьма удачными. Более того, искренняя приверженность Пиксанова делу региональной культуры сама по себе являлась ключевым аргументом. В отличие от Анциферова и Гревса, неизменно включавших в любое обсуждение литературной топографии многочисленные примеры из Санкт-Петербурга, Пиксанов и правда хотел говорить о провинции.

Все эти причины делали логичным продвижение Пиксанова, даже если оно означало примирение с менее привлекательными аспектами научной деятельности и карьеры профессора. К ним можно было отнести его эпизодические набеги на вульгарный социологический анализ, его активное участие в антиформалистской кампании 1927 года и письмо, отправленное им в «Известия» в феврале 1929 года, где он нападал на Академию наук за то, что она на недавних выборах не утвердила всех кандидатов-коммунистов[293]. Несмотря ни на что, Гревс и Анциферов регулярно хвалили работу Пиксанова. В 1926 году они убедили его снова взяться за теорию гнезд и выполнить свое старое обещание – воплотить ее в книгу[294]. Когда в 1928 году Пиксанов наконец опубликовал свой труд «Областные культурные гнезда», Гревс и Анциферов откликнулись целой серией лестных комментариев и рецензий, последняя из которых появилась только в июне 1929 года[295].

В конце 1920-х годов Гревс и Анциферов явно возлагали большие надежды на модель Пиксанова. По их мнению, она могла бы привлечь жителей регионов к изучению литературной топографии. Однако они никоим образом не рассматривали новое стремление к выявлению «культурных гнезд» как замену их собственной давней кампании по изучению ландшафта «монументального города». По их мнению, эти два подхода дополняли друг друга. Каждый раз, говоря во второй половине 1920-х годов о литературном краеведении, Гревс и Анциферов ссылались не только на недавние публикации Пиксанова, но и на свои собственные старые статьи и книги. Вероятно, они рассудили, что, хотя работа Пиксанова и соответствует потребностям региональных краеведов, она вряд ли понравится членам краеведческих организаций, которые открылись в столицах страны в 1925 году. Волонтеры в Москве и Ленинграде не склонны были считать себя или изучаемые ими темы «провинциальными», и, вероятно, им было мало пользы от теории, которая преуменьшала роль традиционных российских культурных центров[296]. Поэтому имело смысл предложить столичным краеведам не систему Пиксанова, а какую-то ее альтернативу.