Как Петербург научился себя изучать

Из всего, что они написали в прошлом, Анциферов и Гревс особенно часто в качестве образца литературного краеведения выдвигали одно произведение, а именно работу Анциферова «Душа Петербурга». Написанная в основном в 1919 году, до того как Наркомпрос занялся экскурсионной деятельностью, она содержала мало ссылок на педагогическую теорию и поэтому казалась потенциально привлекательной для краеведов. Хотя добровольцы, активно участвующие в местных ассоциациях краеведов, часто были профессиональными педагогами, краеведческое движение в целом всегда было ориентировано больше на исследования, чем на преподавание. Многих участников, которые, по крайней мере потенциально, интересовались литературными проблемами, вполне могли отпугнуть даже краткие экскурсы, посвященные педагогическим вопросам. Поэтому имело смысл обратить их внимание не на экскурсионные пособия Анциферова, а на его самую известную работу. Несмотря на то что написана она была задолго до того, как Анциферов присоединился к краеведческому движению – по сути, еще до того, как появились Центральное бюро и его филиалы, – «Душа Петербурга» все еще могла служить примером для краеведов того времени, вдохновляя их на проведение серьезных литературных изысканий.

Другими словами, в качестве моделей для изучения литературного краеведения в журналах, издаваемых ЦБК во второй половине 1920-х годов, было выдвинуто два подхода, разработанных вне контекста организованного краеведческого движения: методы интерпретации, используемые Анциферовым в «Душе Петербурга», и работа Пиксанова о культурных гнездах. Теоретически краеведы могли выбирать, какой системе следовать, исходя из своих личных склонностей и географических предпосылок. Однако относительно немногие местные добровольцы, похоже, вдохновились на то, чтобы воспользоваться этой возможностью: несмотря на все призывы Гревса и Анциферова, филиалы ЦБК, по-видимому, в 1920-х годах запустили лишь небольшое число проектов, связанных с изучением литературной топографии. В журналах и антологиях того периода ссылок на такие работы очень мало. Провинциальные писатели опубликовали лишь несколько статей об областных культурных гнездах; в Ленинграде же, казалось, вряд ли кто из участников краеведческого движения, кроме Анциферова и Гревса, был склонен проводить литературные исследования[297].

Почему местные краеведы не откликнулись на предложения Гревса, Анциферова и Пиксанова с бóльшим энтузиазмом и не предприняли немедленных шагов для проведения практических литературных исследований? Без сомнения, несколько факторов в совокупности помешали этой кампании добиться значительного успеха. Краеведческое движение всегда отдавало предпочтение проектам в области естественных наук, и, конечно, даже при благоприятных обстоятельствах многие волонтеры уклонялись от новых инициатив в области наук гуманитарных. В конце 1920-х годов, когда краеведческие организации столкнулись с растущим давлением, связанным с требованиями внести свой вклад в кампанию индустриализации, их нежелание следовать подобным проектам, вероятно, возросло. Все, начиная от природных наклонностей и дисциплинарных предубеждений ведущих волонтеров и заканчивая последними сообщениями из Москвы, способствовало непопулярности новых культурных инициатив. Более того, в период с 1925 по 1929 год краеведение находилось в состоянии неуверенности и смятения. Большой спор между ленинградским и московским отделениями ЦБК и проекты реорганизации поглощали много энергии и ресурсов, которые в противном случае могли быть направлены на новые программы. Независимо от того, насколько тщательно Гревс, Анциферов и Пиксанов пытались адаптировать свои предложения к потребностям и интересам местных краеведов, в этой враждебной среде их призывы к проведению филиалами ЦБК обширных литературных исследований, вероятно, достигли бы лишь скромных результатов. Наиболее значительные попытки изучения литературной топографии в конце 1920-х годов предпринимались – особенно в Ленинграде – вне контекста организованного краеведческого движения.