Как Петербург научился себя изучать

Еще до официального открытия музея несколько крупных петербургских коллекционеров начали предлагать в новое хранилище важные экспонаты[79]. В. Н. Аргутинский-Долгорукий передал музею огромную коллекцию рисунков, гравюр и литографий, изображавших отдельные здания и улицы столицы. Музею были подарены работы известных пейзажистов и оригинальные эскизы некоторых самых известных столичных архитекторов. Вейнер, Врангель, Фомин и куратор музея Гауш также внесли в него важный вклад. По мере поступления этих пожертвований и по мере того, как музей постепенно убеждал государственные архивы и правительственные ведомства передавать ему документы и планы, долгое время находившиеся в их распоряжении, коллекция росла. К 1911 году утверждалось, что музей владеет примерно 1000 отдельных экспонатов, к 1912 году эта цифра подскочила до 1457, включая 20 антикварных экипажей, предоставленных Министерством двора[80]. В последующие годы фонды хранилища продолжали расти, достигнув накануне революции в общей сложности чуть более 3000 экспонатов[81]. Весь этот материал должен был поместиться в доме П. Ю. Сюзора, постоянного председателя Общества архитекторов-художников. Поскольку для музея при его создании в 1907 году не было найдено подходящего здания, Сюзор предложил учреждению временно переехать в его трехэтажный дом, заняв часть комнат. Несмотря на постоянные попытки общества найти какое-то другое место для коллекции, музей оставался в доме Сюзора до 1917 года. Первоначально он был открыт только два дня в неделю, но в 1912 году расширил часы работы, чтобы принимать большее число посетителей.

Финансирование Музея Старого Петербурга поступало из различных источников, включая ассигнования Общества архитекторов-художников, частные пожертвования, вступительные и членские взносы, а также деньги, собранные на выставках, концертах и аукционах. Кроме того, как и многие другие частные культурные учреждения позднего имперского периода, музей регулярно получал субсидии от правительства, а также разовые пожертвования в виде материальных ценностей от отдельных государственных министерств и членов семьи Романовых. Этот последний факт указывает на интересный парадокс. Как отмечали Сэмюел Д. Кассов и другие ученые, хотя сопоставление чудес, творимых образованной общественностью, и бездействия или неэффективности царского режима представляло собой до революции своего рода сквозную тему в русском политическом дискурсе, отношения между государством и обществом на самом деле были далеко не простыми и их нельзя описать посредством простого противопоставления. Несмотря на все протесты против неуместных имперских приоритетов, реакционных взглядов последних русских царей, а также некомпетентности и злоупотреблений властью, гражданские частные группы в позднеимперской России часто оставались во многих отношениях зависимыми от правительства. Они полагались на режим «в создании необходимых предпосылок для целенаправленных социальных действий» и сотрудничали с его учреждениями и должностными лицами, когда чувствовали, что это будет способствовать продвижению любимого дела [Kassow 1991: 367–368; West 1991: 55]. Более того, правительственные элиты часто положительно относились к частным культурным и общественным начинаниям, признавая, особенно в периоды, когда ресурсы были ограниченны, что такие усилия могут дополнять официальные программы.