Картина мира в пословицах русского народа

Две души было у Гарри Галлера – главного героя романа Германа Гессе «Степной волк» (1927). Первая душа у него была волчьей, а вторая – человечьей. В «Трактате о Степном волке» читаем: «Хотя наш Степной волк чувствовал себя то волком, то человеком, как все, в ком смешаны два начала, особенность его заключалась в том, что, когда он был волком, человек в нём всегда занимал выжидательную позицию наблюдателя и судьи, – а во времена, когда он был человеком, точно так же поступал волк. Например, если Гарри, поскольку он был человеком, осеняла прекрасная мысль, если он испытывал тонкие, благородные чувства или совершал так называемое доброе дело, то волк в нём сразу же скалил зубы, смеялся и с кровавой издевкой показывал ему, до чего смешон, до чего не к лицу весь этот благородный спектакль степному зверю, волку, который ведь отлично знает, что ему по душе, а именно – рыскать в одиночестве по степям, иногда лакать кровь или гнаться за волчицей, – и любой человеческий поступок, увиденный глазами волка, делался тогда ужасно смешным и нелепым, глупым и суетным. Но в точности то же самое случалось и тогда, когда Гарри чувствовал себя волком и вёл себя как волк, когда он показывал другим зубы, когда испытывал ненависть и смертельную неприязнь ко всем людям, к их лживым манерам, к их испорченным нравам. Тогда в нём настораживался человек, и человек следил за волком, называл его животным и зверем, и омрачал, и отравлял ему всякую радость от его простой, здоровой и дикой волчьей повадки» (Гессе Г. Избранное. М., 1977. С. 243–244)[3].

Как видим, две души у Степного волка противоборствуют друг с другом, доставляя их хозяину очень тягостные страдания. Две души у Юрия Семираева не приносят их носителю таких мучительных страданий, как герою Г. Гессе, но и герою С. Н. Есина их сосуществование друг с другом тоже даётся нелегко. Всё время приходится держать свою подлинную душу под контролем со стороны прагматической души.

Это нелегко. Иногда дело доходит до стрессов, но Семираев – крепкий орешек. Он вещает: «Я с детства тренирован на стрессах. В конце концов, у каждого их хоть отбавляй. Но разве смог бы я работать, если бы допускал до себя всех? Если бы бросался переделывать каждое полотно по совету любого доброхота? Если бы в рефлексии всё время перемалывал свои поступки? У меня свой защитный аппарат, выработавшийся с годами. Любую ситуацию рассматриваю как не свою. И при плохом, трагическом известии первое, что я себе говорю: “Ну и что? Мир перевернулся? Жить можно?” И тут же быстро, мгновенно напрягаюсь: сделанного и прошедшего не вернёшь – о нём жалеть нечего. Что делать дальше? Все усилия на будущее. Есть выход? Хорошо, будем точно и смело работать в этом направлении. Вперед, заре навстречу!» (Есин С. Н. Имитатор // Новый мир, 1985, № 2, гл.1: http://lit.lib.ru/e/esin_s_n/text_0020.shtml).

Прагматическая душа наставляет Семираева: «Художник – универсальная профессия. Он ещё и интриган, и дипломат, и торговец. Даже Пушкин, мой милый, думал о суетном. Торговался с издателями. “Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать”. Художник – белый и серый ангел сразу» (там же).

Эти слова Семираев мысленно адресует своему «талантливейшему» ученику Ростиславу Николаевичу («Славочке»). На этого ученика и предполагаемого жениха его дочери Маши у него очень серьёзный расчёт: он собирается взять его с собой в Париж, чтобы тот создал фреску в Русском зале Института языка. Эту фреску, используя свой многолетний опыт великого комбинатора, Семираев собирается выдать за свою. Она-то, лелеял он надежду, и приведёт его, наконец, к вожделенной мировой славе.

В мысленных обращениях к Славочке у Семираева есть и такие слова: «А, видите ли, Славочка ни через что переступить не может. Даже не хочет инсультную мать сдать в больницу для хроников. О, этот мальчик хочет все: быть и хорошим художником, и хорошим сыном, и верным возлюбленным. Миленький мальчик, ничем не хочет замутить своего душевного покоя. Он что, не понимает, что художник носит в душе ад? О, эти чистоплюи. Им что, привести исторические параллели, рассказать о той брани, которую Микеланджело выливал на головы своих товарищей-художников, напомнить, как Бенвенуто Челлини пырял инакомыслящих коллег по искусству ножом? Отстаивали себя и свою точку зрения» (там же).

Но вот что любопытно: чистый и честный Славочка в какой-то мере олицетворяет для Семираева его собственную душу, но только не прагматическую, а подлинную. Последняя, несмотря на её затравленное состояние, время от времени всё-таки вырывается из-под власти первой. Вот так, например: «Я сажусь на диван (в комнате Маши. – В. Д.), и вдруг острая, как нож, мысль пронзает душу: “А к чему эта гонка? Ведь тебе уже за пятьдесят. Будет ли о тебе статья в энциклопедии или не будет, разве изменится что-нибудь в мире? Ведь живут же люди без всей этой мишуры. Живут и не задумываются о конечной цели существования. Заботятся о детях и внуках. А я даже не знаю, что заботит единственную дочь, чем она дышит”» (там же. Гл. 2).