Кастанеда. Код иной реальности

Когда шум стихает, шаман рыдающим голосом объявляет матерям, что духи все-таки добрались до мальчиков и сожгли их. Матери срывают с себя повязки и видят вокруг только золу и уголья. Женщины совершенно уверены в том, что их дети сгорели в огне; они рвут на себе волосы и расцарапывают лицо, что является признаком сильнейшей скорби. Шаман утешает их, говоря, что духи воскресят мальчиков, но матери должны знать: это больше не их дети. Они будут выглядеть, как их дети, но это – другие люди, которые должны будут жить по другим законам, по законам мужчин. Когда неофиты возвращаются в селение, женщины осматривают их со всех сторон, чтобы убедиться в их воскрешении. Но как бы ни была велика их радость, все-таки женщины знают: они никогда не увидят своих прежних детей. Ибо это уже не дети, но мужчины.

Мне кажется, это очень важный и эффективный обряд. Цивилизация, отказавшись от подобных ритуалов, потеряла слишком много. Люди подчас не могут освободиться от статуса ребенка всю свою жизнь до самой старости. Тот образ нас, который родители хранят десятилетиями, мешает нам действовать. Вот почему любой ребенок, который страстно желает делать что-то свое, очень рано покидает родительский дом. Порой с весьма трагическими последствиями. Подобные ритуалы, стирая личную историю, «легализируют» самостоятельность подростка. Вчера он был ребенком, сегодня – мужчина. Он больше не обязан отчитываться перед матерью за свои поступки. Он действует так, как считает нужным. И поэтому он выживает. И поэтому магов гораздо больше в так называемых «примитивных» культурах.

Цивилизованный маг – это чушь. Не бывает цивилизованных магов. Мне пришлось стирать мою личную историю довольно жестким способом. И все равно это не получилось до конца. Когда дон Хуан завел об этом речь, я спросил его, что мне нужно делать. Он ответил: расстаться навсегда со своей семьей и друзьями, умереть для них. Я сказал, что это невозможно: моя семья, мои друзья – мой единственный оплот в этом мире. Дон Хуан засмеялся и заметил, что в этом-то и проблема. Это слишком ненадежный оплот. «Единственный оплот мага – бесконечность», – вот его слова.

Я не понял его тогда, потому что в моем, как и в вашем, сознании бесконечность равнялась пустому пространству, на которое нельзя было опереться, не упав. Лишь потом я осознал, что в бесконечности падать некуда: в любую сторону – нет конца. Но это осознание пришло ко мне совершенно магическим путем, во время одного из моих путешествий по мирам. Сначала же, когда дон Хуан велел мне расстаться с близкими, я был повержен в шок. Я не собирался расставаться с ними; но, кроме того, я и не знал, каким образом это осуществить. Разве что умереть? «Вот-вот, – сказал мне дон Хуан, – именно: умереть». Он велел мне поселиться в одном из дешевых придорожных мотелей и находиться там до тех пор, пока я не умру. По существу, он предложил мне пройти обряд посвящения.

Но фокус был в том, что в этом обряде участвовал только я сам. Никто из тех, с кем я должен был расстаться, не знал об этом. Я не понимал, как я могу умереть и при этом оставаться живым физически. Дон Хуан объяснил, что маг считается мертвым тогда, когда ему больше не нужны ни друзья, ни родные. Когда ему больше не нужно его прошлое. Действительно не нужно. Я не буду пересказывать вам весь этот опыт. Но я все же считаю нужным поделиться с вами одним потрясающим открытием, которое я сделал тогда. В ходе этой практики умирания (или обряда посвящения, как хотите) выяснилось, что расстаться с людьми вовсе не означает действительно расстаться с ними. Точно так же как смерть личности не означает смерть тела.

Расстаться с людьми значит изменить свое отношение к ним. Это значит перестать сужать небо до размеров альбомного листка. Люди открылись мне в своей бесконечности; тогда-то я и понял, что означает: опереться на бесконечность. Я перестал завидовать тем, кто успешнее меня, и жалеть тех, кто несчастнее меня. Я научился быть благодарным за то, что эти люди есть в моей жизни. Просто есть, и все. Надо сказать, что многие мои знакомые слетели со своего пьедестала, на который я их когда-то вознес. Но от этого они, как ни странно, стали не хуже, а лучше. Я получил возможность посмотреть им в глаза.

Не могу сказать, что мое расставание с друзьями и родными прошло гладко. На меня еще обижались, меня недопонимали. Но это было вначале, по инерции. Когда люди поняли, что того образа меня, который я лелеял годами, больше нет, они быстро приняли новые правила. Кто-то ушел от меня сам, а кто-то научился взаимодействовать. Впрочем, этот процесс еще не завершен, и я не уверен, что успею завершить его к моменту моей последней битвы.