Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Крайний консерватизм и даже ригидность папы Пия IX, чей понтификат длился с 1846 до 1878 г., способствовал усилению напряженности между Римом и немецкими католиками, именно немецкие католики наиболее рьяно выступали против догмата о непогрешимости папы в 1870 г. Выразителем этих мыслей был Йозеф Игнац фон Дёллингер (1799–1890), который сочетал в себе яркие способности ученого и проницательность политика. Он сформулировал в 1848 г. идею церкви, которая не была бы ни инструментом государства (как это произошло в Австрии и происходило с лютеранами в Пруссии), ни орудием бюрократического аппарата. Дёллингер пришел к убеждению, что крепнувший абсолютизм папы ведет к ультрамонтанству и угрожает независимости немецкой церкви. Получив приказ подчиниться декрету о непогрешимости папы, Дёллингер отказался пойти против собственной совести и подвергся отлучению, что глубоко взволновало немецкую католическую церковь и сподвигло ряд представителей духовенства присоединиться к Дёллингеру в его духовном изгнании. Подобный раскол нанес бы немецкому католичеству еще более значительный урон, если бы не бисмарковский культуркампф (Kulturkampf)[265]. Последний представлял собой серию мероприятий правительства Отто фон Бисмарка в Германии в начале 1870-х гг. против католической церкви. Бисмарк считал католическую церковь надгосударственной силой, особенно большое его недоверие вызывал политический католицизм и партия Центра. Практической пользы политические ограничения на немецких католиков не имели и в 80-х гг. остались в силе лишь законы 1875 г. о гражданском браке и об изгнании иезуитов.

В конечном счете от «Культуркампфа» ничего не осталось, кроме запрета на деятельность иезуитов, гражданского права и светского надзора за школами, что вызвало воодушевление у либералов. Бессмысленным и большей частью эмоциональным актом был исключительный закон против социалистов, отмененный в 1890 г. с уходом Бисмарка; в случае если бы этот закон продолжал действовать, он проложил бы прямую дорогу к созданию общественной атмосферы, схожей с атмосферой царской России. Исключительный закон против социалистов явился воплощением старых антидемократических предрассудков, мешавших интеграции рабочего движения. В довоенной Германии (до Первой мировой войны) для того, чтобы стать социал-демократом, требовалось изрядное мужество: человек, вступивший в СДПГ, автоматически исключал себя из общества, ведь адепты социал-демократии слыли опасными врагами, предателями нации. Моральная изоляция СДПГ привела к тому, что она стала государством в государстве, в котором Бебель был столь же неограниченным властелином, как царь в России, в этом социал-демократическом «государстве» существовала своя пресса, профсоюзы, культурные и просветительские организации; человек, вступая в СДПГ, начинал «автономное» существование. Сам Бисмарк называл социализм «евангелием отрицания», разрушительной силой, у которой не было никакой склонности к созиданию. С потрясающим политическим инстинктом Бисмарк самым существенным в социализме счел властные отношения, а не ликвидацию эксплуатации, социальное равенство. Бисмарк любил повторять мысль о социалистическом государстве принуждения, «социалистической каторге», «немилосердной тирании»[266]. И после 1914 г. всякий немецкий националист видел в социал-демократах банду предателей, безродных космополитов; такое враждебное отношение к социал-демократам сохранилось даже некоторое время после 1945 г. Нетрудно в этом усмотреть наследие бисмарковской эпохи. По существу, огромное значение для понимания немецкой истории XIX и ХХ вв. имеет тот факт, что германская социал-демократия, будучи марксистской партией, не была интегрирована немецким государством до Первой мировой войны, а в период Веймарской республики была интегрирована лишь частично. Несмотря на отсутствие интеграции, а может быть, благодаря этому отсутствию, германская социал-демократия была самым серьезным реформационным движением XIX и ХХ вв.; в развитие гражданских прав, социальный прогресс, политическое просвещение социал-демократы, как часть рабочего движения, внесли столь значительный вклад, как никто другой. Вслед за известным немецким социологом Юргеном Кокой следует признать, что рабочее движение в Германии занимало то место, которое в Западной Европе принадлежало либерализму и радикальной демократии[267].