Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. Антология

Итак, вот она, развязка сюжета. Беглые впечатления от вновь найденного «человеческого документа» смыкаются с фактами, засвидетельствованными в Большой истории. Отец отпускает на волю своего дворового человека, сын его «составляет» тайное общество. Страстная, полная горечи и сарказма интонация Герцена настолько убедительна, что образ Сунгурова — жертвы преступного николаевского режима — кажется вписанным в российскую историю навсегда. Произнесенное Герценом решительное «аминь!» вроде бы ставит в этой истории точку.

Однако микроисторический зуд как-то мешал на этом остановиться. Подумалось, что юный Герцен, тоже бывший в те времена студентом, не мог знать всего доподлинно. Дело было сугубо секретным, в газетах не освещалось, и он мог питаться только слухами (как выяснилось потом, арестанты так и именовались — «секретными», а свидетели давали подписку о неразглашении). Сунгурова Герцен лично не знал. Обращаясь к этой теме в 50-е гг., уже за границей, он, судя по всему, опять-таки не располагал никакими документами, а опирался все на те же слухи и воспоминания.

Как оказалось, Герцен действительно ошибся в деталях (Сунгуров не учился в университете, на службе в это время не состоял, его ребенок не умер и т. д.). Но главное даже не в этом. Герцен был в высшей степени пристрастен. Он горячо сочувствовал Сунгурову уже потому только, что считал его противником Николая. Для мысли Герцена характерна резкая оппозиция «русское общество — Николай», случай же с Сунгуровым был одним из иллюстрирующих эту оппозицию примеров. А между тем роль Сунгурова во всей этой истории оказалась впоследствии далеко не столь ясной.

Через 20 лет после Герцена вопрос об этом остро поставил в своих воспоминаниях один из осужденных по тому же делу, Я. И. Костенецкий (воспоминания были опубликованы в «Русском архиве» в 1887 г.702, уже после смерти автора). Свидетельство участника событий придавало делу совсем другую окраску.

Главное, о чем поведал Костенецкий: в университете не существовало никакого руководимого Сунгуровым кружка, тем более тайного общества. Костенецкого и нескольких его друзей познакомил с Сунгуровым появившийся в университете в начале 1831 г. вольнослушатель Федор Гуров — то ли его родственник, то ли компаньон. Гуров представлял Сунгурова как богатого тамбовского помещика, имеющего собственный дом на Кузнецком мосту, и настойчиво приглашал студентов запросто бывать у него. Нищие студенты (а почти все они были детьми захудалых провинциальных дворян) были рады случаю пообедать и провести время в богатом доме.

За обедом или за чаем нередко заходил «разговор о деспотизме, о взяточничестве нашего чиновничества, о казнокрадстве даже министров, их глупости и подлости, о бедствиях народа, несправедливости судей и прочих возмутительных предметах». И мы, пишет Костенецкий, были, разумеется, согласны почти со всем. Когда же знакомство стало более коротким, Сунгуров и Гуров «начали нам по секрету рассказывать, что бывшее прежде в России тайное общество, имевшее целью ввести в ней конституционный образ правления, не совсем уничтожено в 1826 г., что оно и теперь существует, очень усилилось и, быть может, скоро начнет действовать, что они состоят членами этого общества, и поэтому приглашали и нас принять участие в этом важном деле»703.

Костенецкий, как и большинство его друзей, «готов был сделаться революционным героем». Но смущало то, что, несмотря на настойчивые расспросы, Сунгуров не открывал им никаких подробностей относительно общества и его деятельности. Постепенно они начали этого человека опасаться. «И верил я ему, и не верил», — пишет Костенецкий. Не прибавляло доверия и то, что иногда в доме Сунгурова можно было встретить московского обер-полицеймейстера Муханова, с которым, как казалось, хозяин был в хороших отношениях. Короче говоря, от предложения Сунгурова студенты уклонились и практически перестали бывать у него, а затем внезапно были арестованы.

Уже будучи под следствием, Костенецкий узнал некоторые подробности. Сунгуров свел знакомство не только со студентами, но и с несколькими польскими офицерами расквартированного под Москвой полка, которые в это время собирались бежать на родину — в Польше разворачивалось восстание. Сунгуров отговаривал поляков от побега, обещая, что «общество» заставит правительство прекратить войну с Польшей и возвратить ей отобранные у нее области. Не преуспев в этом, он, с целью предотвратить побег, донес на поляков (как справедливо подозревал Костенецкий, московскому обер-полицеймейстеру). Поляки были арестованы. Узнав об их аресте и испугавшись, один из бывавших у Сунгурова студентов (Иван Поллоник) сделал донос уже о «тайном обществе» Сунгурова.