Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. Антология

Если взглянуть на общественное мнение Франции второй половины XVIII в. сквозь призму «дела де Жьяка», то это позволит добавить некоторые штрихи к привычной картине. Общеизвестно, что в век Просвещения абсолютистское государство и королевский двор утратили господство над умами. Интеллектуальное влияние завоевали оппозиционные силы, главным образом парламенты и «философы», чьи идеи широко распространялись в салонах, академиях, философских обществах и в прессе. Анализ «дела де Жьяка» не опровергает этой схемы, но лишь предупреждает против излишне категоричных обобщений. Двор, при несомненном упадке его «культурной гегемонии» в конце Старого порядка, полностью еще не утратил возможности влиять на «город». Самый яркий пример такого влияния — кампания по дискредитации Марии-Антуанетты, которая началась в предреволюционные десятилетия в высших придворных кругах и сформировала в общественном мнении негативный образ королевы, сохранившийся вплоть до наших дней696. Нечто похожее произошло и с «делом де Жьяка». То преобладание, которое получила именно придворная версия этого казуса, в том числе и за пределами аристократического круга, свидетельствует о сохранившемся влиянии системы ценностей придворной среды на общественное мнение эпохи Просвещения. Эта версия затмила все остальные и была воспринята современным историком.

Послесловие автора

Какие мысли возникают при прочтении своей старой статьи? Ее сугубо историческая часть, а именно выводы, касающиеся системы ценностей придворного общества, представляются мне и сейчас вполне корректными, а вот рассуждения об изменившемся от XVII–XVIII вв. к современности восприятии публичного и частного явно устарели. За двадцать с небольшим лет, прошедших со времени работы над статьей, нравы общества стали другими. Статья была опубликована в альманахе «Казус» в 1999 г., когда не было еще ни фейсбука, ни инстаграма. Вскоре, с появлением социальных сетей, в публичное пространство попали не только отношения между супругами и партнерами, но и наша еда, состояние здоровья, лечение, прививки и многое другое, ранее казавшееся интимным. В результате взаимоналожения публичного и частного мы стали больше походить на людей раннего Нового времени, когда чужие друг другу путники на постоялых дворах спали в одной постели, элегантная дама принимала посетителей, лежа в кровати, а король обсуждал дела с министрами, сидя на стульчаке. Границы между публичной сферой и интимным пространством не исчезли, но изменились и перестали быть безусловно общепринятыми. Их теперь устанавливают для себя, во-первых, сами индивиды, а во-вторых, корпорации, когда, например, школа решает, можно ли фотографию учительницы в купальнике разместить в социальной сети. В таком усилении корпоративного начала мы тоже стали ближе к обществу Старого порядка, чем были двадцать лет тому назад.

Е. М. МихинаНедолгая жизнь Николая Сунгурова 697

Все началось с неожиданно найденного завещания. Работа над историей села Кривцы, которое расположено вдоль дороги из Москвы в Коломну, не доезжая Бронниц, была почти закончена. Установлены были его владельцы, в XVIII в. — Волконские, накануне реформы 1861 г. — Талызины. Оставалось уточнить время, когда имение перешло от одних к другим. И тут обнаружилось дело о вводе во владение Кривцами некоей Сунгуровой698, а в нем написанное осенью 1818 г. завещание ее мужа, Петра Родионовича Сунгурова. Позволю себе привести его почти полностью.

«По жестокой, обдержащей меня болезни, чувствуя ежедневное ослабление сил моих, я сомневаюсь в восстановлении здоровья моего, в чем и предаю себя смиренно в волю Всевышнего. Сохраняя в настоящее время совершенный рассудок и память, я сим завещеваю: 1) когда угодно будет Богу прекратить век мой, то тело мое предать погребению в московском Новодевичьем монастыре, пригласив для этого не более пяти священников; 2) благоприобретенное мною недвижимое имение, состоящее Московской губернии Бронницкого уезда в селе Кривцах с людьми крестьяны, землями и угодьи всякого рода и со всем вообще, что к оному селу принадлежит <.. > любезнейшей супруге моей Анне Егоровне, зная совершенную во все время жизни нашей любовь ее ко мне, а не менее по уверенности, что означенное имение чрез ее управление лучшим образом сохранится и устроится в пользу детей наших <.. > 3) друга моего Николая Михайловича Гусятникова прошу супругу мою Анну Егоровну и детей моих во всех случаях жизни не оставлять своими советами, покровительством и пособиями, чего я от любви его ко мне совершенно и надеюсь; 4) дворового человека моего Данила Трофимова, за его верную мне службу, отпустить вечно на волю, наградив его по усмотрению Анны Егоровны платьем из того, какое после меня останется. Ноября 13 дня 1818 года».