Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. Антология

Итак, выяснялось, что, кроме Волконских и Талызиных, кривцовскими помещиками успели побывать некие Сунгуровы. Но главное для меня было не в этом. По выражению М. Вовеля, исторический персонаж иногда «подает о себе знак», как бы окликает читателя. В завещании Сунгурова послышался мне такой оклик. Составлено оно, конечно, нотариусом. Однако сквозь формулы проступает личность — в свободе обращения к жене и к другу, в последней заботе о дворовом человеке. В настроении, пронизывающем текст, несмотря на трагизм ситуации, ощущается душевная гармония, померещилось мне даже что-то преддекабристское, пушкинское (наверное, припомнился Савельич). Представился небогатый, но достойный быт мелкопоместного дворянина. Возникал невольно интерес и к судьбе самого Сунгурова, и к тому, как сложилась жизнь Анны Егоровны, их детей, и насколько оправдал возлагавшиеся на него надежды Николай Михайлович Гусятников.

Ответов, конечно же, ожидать не приходилось. Удалось обнаружить лишь некоторые детали. «Московский некрополь» подтвердил: Петр Родионович Сунгуров, родившийся в 1763 г., скончался 15 ноября 1818 г. (то есть 55 лет) и был действительно похоронен на Новодевичьем кладбище. А вот и нечто непредвиденное: полугодом раньше, в мае, там же был похоронен двенадцатилетний Петр Петрович Сунгуров, а в июле — Александр Родионович (видимо, сын и брат завещателя)699.

Три смерти одна за другой. И что за «жестокая болезнь»? Не холера ли? Первые ее волны задели Москву как раз в эти годы…

Нашлись упоминания о помещиках Сунгуровых и в клировых ведомостях кривцовской церкви, они добавляли еще немногое: Сунгуровы владели имением около четверти века (примерно с 1809 г. до начала 1830-х), последним из них был младший сын Петра Родионовича «Павлоградского гусарского полка корнет Александр Петрович Сунгуров»700.

На этих разрозненных сведениях и впечатлениях приходилось остановиться. Завязка сюжета была в руках, но «вытянуть» его не представлялось возможным. Именные указатели о Сунгуровых молчали, хотя фамилия казалась смутно знакомой (признаюсь: в «Историческую энциклопедию» я тогда заглянуть не догадалась).

И вдруг один из указателей заговорил. Оказалось, что продолжение сюжета существует, причем достаточно хорошо известное, по крайней мере исследователям русского XIX в. И события, настигшие эту семью спустя всего двенадцать лет после смерти Петра Родионовича, были настолько драматичны, что вряд ли могли тут помочь советы Николая Михайловича Гусятникова.

Обнаружилось все это ни больше ни меньше как на страницах «Былого и дум». В главе, посвященной Московскому университету, Герцен упоминает «сунгуровское дело» — арест в 1831 г. группы студентов, обвинявшихся в намерении создать тайное общество, зачинщиком чего был признан Николай Сунгуров (как стало очевидным почти сразу — старший сын Петра Родионовича).

«Их обвинили, — писал Герцен, — (как впоследствии нас, потом петрашевцев) в намерении составить тайное общество, в преступных разговорах; за это их отправляли в солдаты, в Оренбург. Одного из подсудимых Николай отличил — Сунгурова (здесь и далее курсив А. И. Герцена. — Е. М.), Он уже кончил курс и был на службе, женат и имел детей; его приговорили к лишению прав состояния и ссылке в Сибирь». Далее Герцен рассказывает, как Сунгуров бежал с этапного пункта на Воробьевых горах, как, будучи пойманным, попытался перерезать себе горло, был снова судим, теперь за побег, что ему, как беглому, обрили полголовы, наказали плетьми, после чего отправили по этапу в Нерчинск.

«Имя его, — продолжает Герцен, — еще раз прозвучало для меня и потом совсем исчезло». Доктор, бывший товарищ Герцена по университету, встретил на почтовой станции арестантский этап, и

офицер попросил его взглянуть на одного больного. «…Мы увидели на грязном полу, в углу, на соломе какую-то фигуру, завернутую в кафтан ссыльного <.. > Несчастный был в сильнейшей горячке; исхудалый и изнеможенный от тюрьмы и дороги, полуобритый и с бородой, он был страшен… Больной уставил на меня глаза и пробормотал: „Это вы?" Он назвал меня. „Вы меня не узнаете", — прибавил он голосом, который ножом провел по сердцу.

— Извините меня, — сказал я ему, взяв его сухую и каленую руку, — не могу припомнить.

— Я — Сунгуров, — отвечал он…

После того, как я писал это, — заключает Герцен, — я узнал, что Сунгуров умер в Нерчинске. Именье его, состоявшее их двухсот пятидесяти душ в Бронницком уезде под Москвой и в Арзамасском, Нижегородской губернии, в четыреста душ, пошло на уплату за содержание его и его товарищей в тюрьме в продолжение следствия. Семью его разорили, впрочем сперва позаботились и о том, чтоб ее уменьшить: жена Сунгурова была схвачена с двумя детьми и месяцев шесть прожила в Пречистенской части; грудной ребенок там и умер. Да будет проклято царствование Николая во веки веков, аминь!»701