Хаос любви. История чувств от «Пира» до квира

Помимо обычных словарей, есть и другие: тезаурусы, этимологические, словари цитат, конкордансы, общественные и частные истории словоупотребления. Свастика ничем не выделялась из множества других символов, пока нацисты не осквернили ее настолько, что она стала столь же непригодна для употребления, как и слово «негр». Поэтому историческим ассоциациям слова (будь то в коллективной истории или нашей личной) тоже должно быть отведено место в файловой системе. Поэты и писатели используют эту информацию наряду с простыми людьми, которым не чужда рефлексия. Кроме того, она помогает объяснить свободные ассоциации – неосознанное употребление слов.

Когда мы обучаемся слову «Папочка» настолько, что используем даже в мыслях и фантазиях, Внутренний Папочка все равно тянется за ним, как файл за ярлыком. Большая часть данных в этом файле написана на языке, которым мы больше не владеем свободно, – языке всасывания и выталкивания, в рамках которого функциональные эквиваленты рассматриваются одинаково. Но он все равно неявным образом влияет на то, как мы пользуемся словом-ярлыком. Например, как представляем себе отца и его роль в семье. Возможно, он даже мешает нам представить в этой роли себя и завести собственных детей.

* * *

Когда мы учимся играть в язык, это становится способом (возможно, основным), посредством которого реальность влияет на наш разум и поведение. Язык подвергает – или имеет потенциал для этого – наш развивающийся ум влиянию аккумулированной мудрости и глупости нашей культуры во всей ее долгой истории. И все это позволяет нам вступить в игру любви, в которую наши родители играли друг с другом и с нами с самого начала.

Историю любви, сотканную из файлов, которые наше общество ассоциирует со словом «любовь», можно назвать конвенциональной. Мы отыгрываем ее (в какой-то степени импровизируя), когда любим кого-то. Однако файлы, которые каждый из нас связывает с этим словом в результате самых первых уроков любви, содержат другую историю – младенческую. В отличие от конвенциональной, она познаётся в ситуации тотальной беспомощности и зависимости от другого. Но пограничные ситуации, связанные с вопросами жизни и смерти, делают опыт более интенсивным и запоминающимся: на войне (как и в имитирующих ее играх) сердце бьется быстрее. Если мы проживаем закодированную в обоих файлах сложную историю, сочетающую оба вида любви, мы испытываем интенсивные удовольствия младенчества, чувствуем себя полными жизни и энергии.

Таким образом, младенческий опыт представляет собой запас энергии, который впоследствии может быть использован для оживления серых будней. Как пишет Сэмюэл Джонсон, «в жизни так мало часов наполнено предметами, достойными человеческого разума, и так часто не хватает нам подлинного удовольствия или занятия, что мы вынуждены ежесекундно прибегать к прошлому и будущему для дополнительного удовлетворения и избавления нашего бытия от пустоты, вспоминая былое или предвкушая грядущее» [98]. Когда мы стареем, потребность в таком дополнительном удовлетворении возрастает, поскольку нас окружает все меньше предметов, подходящих нашему разуму, устремленному в прошлое:

Возможно, быть старым – это значит иметь освещенные комнаты

Внутри своей головы, в которых что-то делают люди.Люди, которых ты знаешь, но не можешь точно назвать;Каждая комната – как нечто давно утраченное, но проступающее вновь;Знакомый распах дверей, поворот лампочки, улыбка на лестнице,

Известная книга, взятая с полки; а иногда толькоСами комнаты, стулья и разожженный камин,Скрученный ветром куст у окна или солнце…Тускнеющее дружелюбие на стене, одиноким

Утонувшим в дожде июльским вечером. Вот где они живут:Не здесь и не сейчас, а там, где все случилось однажды[99].

Моя девяностолетняя мать часто не узнаёт на моем бородатом лице черт любимого сына, принимая меня за своего (давно умершего) младшего брата. И все же ее лицо, некогда тревожное, вновь светится юношеской красотой. Там, где находится она, ей лучше и радостнее, чем там, где ее вижу я. Счастливая! Освещенные комнаты не всегда так уютны.