Хаос любви. История чувств от «Пира» до квира

Когда конвенциональная любовь препятствует младенческой, наши фантазии, мечты и желания отрываются от того, что происходит с нами на самом деле, а энергия и наслаждение, призванные оживлять реальность, направляются в иное русло. (Фрустрированная жена становится азартным игроком в бридж.) Младенческая любовь не познаётся и не развивается, конвенциональная (а вместе с ней сама жизнь) становится холодной и не приносит удовольствия. Хуже того, конвенциональная любовь, постоянно препятствуя младенческой, делает ее слишком болезненной. Младенческая любовь может оживлять – но она же может умерщвлять и разрушать.

Младенческая любовь может заставить конвенциональную выглядеть лучше, чем она есть. Из-за нее любовь включается в другие игры, такие как искусство, спорт или наука, получая от них больше удовлетворения, чем от человека. «История творческих борений человека, поисков мудрости и правды – это всегда рассказ о любви» [100]

. Младенческая любовь влияет даже на мышление и принятие решений. Попав в тяжелую ситуацию, лучшее, что мы можем сделать, это примерить на себя некую роль, проверив, подходит ли она. Но именно потому, что мы разыгрываем ее в фантазии, влияние младенческой любви крайне велико. Наша рациональная оценка отношений может быть положительной. Но в наших фантазиях все идет наперекосяк. Мы заходим в тупики, которые фрустрируют и угнетают нас. Лелеем мечты, которые изнемождают и оставляют меньше энергии для реальных дел. Погружаемся в депрессивные грезы наяву, а в реальности наши желания ослабевают.

Отношения, конечно, могут приносить столько младенческого удовольствия, что, когда мы фантазируем о них, они кажутся идеальными, в то время как в реальности вообще не складываются. Тем не менее фантазия может одержать верх, и мы продолжим следовать ей: «Мы любим улыбку, взгляд, плечи. Этого достаточно: тогда в долгие часы надежды или тоски мы создаем в своем воображении женщину, создаем ее характер. И если мы потом часто видимся с любимой женщиной, то, какие бы проявления жестокости мы у нее ни замечали, мы уже не в состоянии лишить любящую нас женщину врожденной доброты, женщину, у которой такой взгляд, такие плечи; мы не можем, когда она стареет, лишить ее того, что, как мы знаем, было ей свойственно в молодости» [101].

Любовь матери к ребенку дает ему его зеркальный образ, но с некоторой особенностью: он сливается с ним как с чем-то, чем он хочет быть, а не чем является. Связность, целостность и четкость, которые он видит в образе, на самом деле противоречат его состоянию зависимости и отсутствию координации. Затем, изучая язык, он учится употреблять слово «я» не только вместо внутреннего образа себя, но и вместо ребенка, как актер в публичной драме жизни. Так это слово приобретает для него подвижное значение. Оно означает того, кто он есть, кем он хочет быть и кем должен быть, по мнению других игроков. «Ты» ведет к признанию своего «я». Лингвистическое единство слова «я» (его грамматическая идентичность) напоминает манящую, но иллюзорную целостность и четкость зеркального образа.

Точно так же, как одни файлы связаны со словом «любовь», другие отсылают к «я», которое, как утверждает Ницше, рождается там, «где начинается наше неведение, где мы не можем различить больше ничего» [102]. Где-то среди этих файлов находятся теории экспертов по «я»: психологов, психиатров, философов, священников. В зависимости от того, как я пытаюсь ответить на вопрос о своей идентичности, эти эксперты влияют на него. Когда священники были прорицателями, я был своей бессмертной душой, своим духовным «я». Теперь я стал чем-то другим. Вопрос, кто я есть, зависит от других настолько же, насколько вопросы о том, что такое любовь или как я должен любить. В нашем желании быть любимым неясно не только, чего именно мы хотим, но даже то, кем является субъект этого желания.

Глава 4

Тревога и этика интимности

Тревога – это психологическая реакция на невыносимое. Мы испытываем ее, когда хотим что-то вытеснить или втянуть внутрь, чтобы заполнить пустоту, но не можем. По – этому контейнирование [103]

так важно. А раз это так, тревога примитивна. Она связана в первую очередь с разумом, который мыслит пищеварительным образом. Но «примитивное душевное [состояние. – Прим. ред.] в полном смысле слова бессмертно» [104]. Подобно мозгу рептилии, оно остается с нами даже во взрослом возрасте.