Хаос любви. История чувств от «Пира» до квира

Младенческое мышление частично оформляется такими процессами, как глотание и дефекация, всасывание внутрь и выталкивание наружу. Похожее на сновидение, оно не является логическим, каузальным или субъектно-предикатным. Тем не менее способность к взрослому мышлению предполагает и способность к младенческому. Если мы не научимся держать вещи в уме, не выталкивая их, мы не сможем чувствовать реальность вокруг и думать о ней. Психические заболевания свидетельствуют об этом. Агорафоб не может вынести мыслей об открытом пространстве, а значит, и сказать, чего именно он боится.

Мир должен захватывать и удерживать наше внимание, чтобы его познание было возможно. Он должен «предстать достойным нашей любви» [94]. Компьютеры – другое дело. Они не либидозны. Не заводятся (разве что в буквальном смысле), не начинают скучать и предаваться фантазиям. Вероятно, это одна из причин, почему люди не думают, что компьютеры способны мыслить. Мы смутно догадываемся: мышление тоже обладает либидо.

Младенец не может накормить себя сам. Ему нужна не просто еда, а быть накормленным

, быть частью драмы, игры. Мамочка предлагает ему не столько объект мысли или внимания, сколько сыграть роль в разворачивающемся вокруг еды спектакле, интересующем его из-за голода. Взрослея, он все больше и больше втягивается в этот спектакль. Пока наконец (если все пойдет хорошо) не станет актером в театре жизни.

Драмы и игры часто противоречат реальности. «Игрокам просьба не беспокоить», – пишут в объявлениях раздела знакомств. Но если вы включаете в реальность себя и других, мир действительно оказывается сценой. Нам дают роль в пьесе, которая уже началась, и мы должны как-то выкарабкиваться. Младенец, школьник, солдат, умирающий старик – вот и вся жизнь. Мы можем импровизировать, но ничего не придумываем с нуля. Она – пьеса, реальность – уже поставлена, и мы должны приспособиться к ней как можно лучше.

Первоначально это приспособление подразумевает контроль своих желаний и объектов внутреннего мира. Игра, в которую мы учимся играть с ними, подчиняется чему-то вроде принципа удовольствия. Мы фантазируем о том, что избавимся от Папочки (реальности), чтобы наслаждаться любовью Мамочки единолично. Но что бы мы ни делали, Папочка продолжает существовать. И именно его желания побеждают. Он мешает нам фантазировать, что мы единственная любовь Мамочки: «Пора спать, сынок». По мере постижения принципа удовольствия мы также обучаемся игре-реальности. Она соответствовала бы нашим фантазиям, будь они всемогущи. Но, поскольку это не так, пытаясь претворить их в жизнь (когда играем в малыша так, как играем во Внутреннего Малыша), мы сталкиваемся с фрустрацией. Папочка мешает получить желаемое.

Так реальность врывается в наш внутренний мир. Несмотря на все приобретенные навыки, мы не можем снизить уровень боли, манипулируя внутренними объектами, которые будто бы начинают жить собственной жизнью. Какими бы искусными в обращении с ними мы ни стали, они отказываются подчиняться. И это очень хорошо. Если бы реальность не вторгалась, у нас не было бы стимула покидать мир фантазий ради более богатого реального мира. Хоть мы и не способны покинуть его полностью.

В школе мы с друзьями придумали для общения друг с другом шифр, присвоив словам нестандартные значения. Например, «книга» означала «учитель». Проблема заключалась в том, что мы продолжали использовать эти слова и в обычном значении. Удивительно, как трудно было этого не делать! Схожим образом ребенок оперирует своими внутренними фигурами. Одно время он играл с ними в фантазиях. Но теперь ему приходится играть в реальность. Это похоже на использование зашифрованных слов. Точно так же, как мы постоянно рисковали перейти с шифра на обычный язык, ребенок рискует перескочить из реальности в фантазию, скатиться в отыгрывание [95]. Он учится минимизировать этот риск, играя в реальность с другими детьми. Ребенок обучается быть взрослым, играя во взрослого.

То же самое касается мышления. Младенец играет в мышление, учась управлять телом. Он учится контролировать анальный сфинктер и вместе с тем свои мысли. По мере его адаптации к реальности приобретаемые навыки и привычки накладываются друг на друга до тех пор, пока не становятся второй натурой. Он учится не отвлекаться на желания, мешающие игре. Взрослые мысли развиваются из детских желаний и связанных с ними форм восприятия, от которых никогда не избавляются полностью.