Хижина дяди Тома

— Это нехорошо, Джордж. Послушай дружеского совета: выбрось вредные мысли из головы. Человеку в твоем положении нельзя позволять себе такое вольнодумство. — Мистер Вилсон сел к столу и в расстройстве чувств принялся сосать ручку зонтика.

— Мистер Вилсон, — сказал Джордж, смело садясь против него, — посмотрите на меня. Вот я сижу за одним столом с вами, такой же человек, как вы. Посмотрите на мое лицо, на мои руки, на мое тело. — И молодой мулат горделиво выпрямился. — Чем я хуже других людей? А теперь выслушайте меня, мистер Вилсон. Моим отцом был один из ваших кентуккийских джентльменов, и он не дал себе труда распорядиться, чтобы после его смерти меня не продали заодно с собаками и лошадьми на покрытие его долгов. Я видел, как мою мать и шестерых моих сестер и братьев пустили с аукциона. Их распродали у матери на глазах одного за другим, в разные руки. Я был самый младший. Она валялась в ногах у моего теперешнего хозяина, умоляла его купить нас обоих, чтобы ей не расставаться хоть с последним ребенком, а он ударил ее тяжелым сапогом. Я сам это видел, сам слышал, как она кричала и плакала, когда он привязал меня к седлу и повез к себе в усадьбу.

— А что было потом?

— Потом к нему же попала и моя старшая сестра. Она была скромная, хорошая девушка, а лицом красавица — вся в мать. Я сначала обрадовался, думаю — хоть один близкий человек будет около меня. Но радость моя продолжалась недолго. Сэр! Однажды ее наказали плетьми. Я стоял за дверью, все слышал и ничем не мог ей помочь. А потом к хозяину явился торговец, мою сестру вместе с партией скованных цепями рабов угнали на невольничий рынок в Новый Орлеан, и больше я о ней ничего не знаю. Шли годы… Я рос, как собака, без отца, без матери, без братьев и сестер. Ни единой родной души рядом… Некому о тебе позаботиться. На мою долю выпадали одни побои, одна брань. Я голодал. Поверите ли, сэр, для меня были лакомством кости, которые бросали собакам! И все же, когда мне, ребенку, слезы мешали заснуть по ночам, я плакал не от голода, не от перенесенных побоев, а от тоски по матери, по сестре. Ведь меня никто не любил. Я не знал покоя, душевного тепла. Не слышал ни одного доброго слова, пока не попал к вам на фабрику. Мистер Вилсон, вы обласкали меня, вам я обязан тем, что умею писать, читать, что я чего-то добился в жизни. Бог свидетель, благодарность моя не знает границ! Потом, сэр, я встретил свою будущую жену. Вы видели ее, вы помните, какая она красавица. Когда она призналась, что любит меня, когда мы стали мужем и женой, я себя не помнил от счастья. Моя Элиза не только красавица — у нее, сэр, прекрасная, чистая душа… Что же было потом? А потом хозяин является на фабрику, отрывает меня от работы, от друзей, от всего, что мне дорого, и втаптывает своего раба в грязь. За что? За то, видите ли, что негр забыл, кто он такой. А если забыл, ему надо напомнить об этом! И, наконец, он становится между нами — между мужем и женой — и приказывает мне оставить Элизу и взять в жены другую женщину. И ваши законы дают ему право на это! Мистер Вилсон, подумайте! Ведь все, что разбило сердце моей матери, моей жены и мое собственное, — все делалось по вашим законам. Никто в Кентукки не помыслил бы воспрепятствовать этому. И вы говорите, что я преступаю законы моей родины! У меня ее нет, сэр, так же, как нет отца. Но я найду родину! А ваша мне не нужна. Отпусти меня с миром — вот все, что я от нее требую. Но пусть только кто-нибудь посмеет стать на моем пути… этим людям несдобровать! Я буду драться за свою свободу до последней капли крови!

Джордж говорил со слезами на глазах, порывисто взмахивая рукой, и то шагал взад и вперед по комнате, то снова садился к столу. Добрый старик, к которому была обращена эта речь, не выдержал — извлек из кармана желтый шелковый платок и принялся усердно утирать им лицо.

— Будь они все прокляты! — вдруг воскликнул он. — Я всегда считал их негодяями! Действуй, Джордж, действуй! Но будь осторожен, дружок, смотри не пускай в ход оружия до тех пор, пока… во всяком случае, не торопись стрелять… А где твоя жена, Джордж? — Он встал и взволнованно заходил по комнате.

— Убежала, сэр. Убежала вместе с ребенком, а куда — не знаю… Должно быть, на Север. И встретимся ли мы с ней, одному богу известно.

— Убежала? От таких добрых хозяев? Быть того не может!

— Добрые хозяева иногда запутываются в долгах, а законы нашей родины позволяют им отнять ребенка у матери и продать его, чтобы расплатиться с кредиторами, — с горечью сказал Джордж.

— Так, так, — пробормотал добрый старик, роясь в кармане. — Я, кажется, поступаю против своих убеждений… ну и пусть! Вот, Джордж! — И он протянул ему пачку ассигнаций.

— Мистер Вилсон! Друг мой, не надо! — сказал Джордж. — Вы уже столько для меня сделали, а это может навлечь на вас неприятности. Я не нуждаюсь в деньгах, на дорогу мне хватит.

— Возьми, Джордж, возьми. Деньги лишними не бывают, если они добыты честным путем. Не отказывайся, Джордж, прошу тебя.

— Хорошо, сэр, но только с одним условием: я верну вам этот долг, как только смогу.