Хижина дяди Тома

— Сейчас появится. Я как вошла, твоя Мэри выхватила его у меня и побежала с ним в сарай показывать ребятишкам.

Не успела она договорить, как Мэри, румяная девушка, с большими, унаследованными от матери карими глазами вбежала в кухню с ребенком на руках.

— Ага! Вот он! — воскликнула Рахиль, принимаяот нее упитанного малыша. — Как он хорошо выглядит и какой стал большой!

— Растет не по дням, а по часам, — сказала Руфь.

Она сняла с сына голубой шелковый капор и множество самых разнообразных одежек, потом обдернула на нем платьице, расправила все складочки, чмокнула его в щеку и спустила на пол — собраться с мыслями. Малыш, по-видимому привыкший к подобному обращению, сунул палец в рот и задумался о своих делах, а его мамаша уселась в кресло, вынула из кармана длинный чулок в белую и синюю полоску и проворно заработала спицами.

— Мэри, налила бы ты, голубушка, воды в чайник, — мягко сказала мать.

Мэри сбегала к колодцу и, вернувшись, поставила чайник на плиту, где он вскоре замурлыкал и окутался паром, являя собой символ гостеприимства и домашнего уюта. Те же самые руки, повинуясь мягким указаниям Рахили, поставили на плиту и кастрюлю с фруктами.

Сама же Рахиль положила на стол чисто выскобленную доску, подвязала передник и спокойно, без всякой суеты, принялась делать печенье, предварительно сказав Мэри:

— Ты бы попросила Джона, голубушка, ощипать курицу.

И Мэри мгновенно исчезла.

Вскоре к их компании присоединился Симеон Хеллидэй — человек высокий, статный, в темной куртке, темных штанах и в широкополой шляпе.

— Здравствуй, Руфь, — ласково проговорил он, пожимая широкой рукой ее маленькую пухлую ручку. — Как твой Джон?

— Мои все здоровы, и Джон в том числе! — весело ответила Руфь.

— Ну, что нового, отед? — спросила Рахиль, ставя печенье в духовку.

— Питер Стеббинс сказал мне, что сегодня к вечеру он будет здесь с друзьями, — ответил Симеон, многозначительно подчеркнув последнее слово.

— Вот как! — воскликнула его жена и задумчиво посмотрела на Элизу.

— Твоя фамилия Гаррис — правильно я запомнил? — спросил Симеон.

Рахиль быстро взглянула на мужа, когда Элиза, испугавшись, не появилось ли где-нибудь объявление о ее розыске, дрожащим голосом ответила:

— Да.

— Мать! — позвал Симеон жену и вышел на крыльцо.

— Ты что, отец? — спросила она, вытирая на ходу белые от муки руки.

— Ее муж здесь, в поселке, и будет у нас сегодня ночью, — сказал Симеон.

— Да что ты, отец! — воскликнула Рахиль, просияв от радости.

— Верно тебе говорю! Питер ездил~вчера на нашу станцию, и там его ждали старуха и двое мужчин. Один из них назвался Джорджем Гаррисом, и, судя по тому, что он о себе рассказывал, это и есть муж Элизы. Питеру он очень понравился. Неглупый, говорит, и красивый. Как ты думаешь, сейчас ей сказать?

— Посоветуемся с нашей Руфью, — предложила Рахиль. — Руфь, поди-ка сюда!

Та отложила вязанье и мигом очутилась на крыльце.

— Руфь, ты только подумай! — сказала Рахиль. — Отец говорит, что муж Элизы прибыл с последней партией и ночью будет у нас!

Эти слова были встречены взрывом восторга. Молоденькая квакерша так и подпрыгнула на месте, громко захлопав в ладоши, и два локона опять выбились у нее из-под чепчика на белую косынку.

— Тише, дорогая, тише! — мягко остановила ее Рахиль. — Посоветуй лучше: сказать ей об этом или повременить?

— Сейчас! Сию же минуту! И не думай откладывать! Да будь это мой Джон, как бы я обрадовалась! — И она взяла Рахиль за руки. — Пойди с ней в спальню, а я присмотрю за печеньем.

Рахиль вернулась в кухню, где Элиза сидела за шитьем, и, открыв дверь в маленькую спальню, сказала:

— Поди сюда, дочь моя, мне надо поговорить с тобой.

Кровь прилила к бледным щекам Элизы. Она поднялась, задрожав от предчувствия беды, и взглянула на Гарри.

— Нет, нет! — воскликнула Руфь, кидаясь к ней. — Не бойся, Элиза! Вести хорошие. Иди, иди! — И, ласково подтолкнув Элизу к двери, она подхватила Гарри на руки и принялась целовать его. — Скоро увидишь отца, малыш! Понимаешь? Твой отец приехал! — повторяла Руфь глядевшему на нее во все глаза мальчику.

А за дверью спальни происходила иная сцена. Рахиль Хеллидэй привлекла к себе Элизу и сказала:

— Дочка! Господь смилостивился над тобой: твой муж порвал оковы рабства!

Сердце у Элизы бурно заколотилось, она вспыхнула, потом побледнела как полотно и, чувствуя, что силы оставляют ее, опустилась на стул.

— Мужайся, дитя мое, — сказала Рахиль, кладя руку ей на голову. — Он среди друзей, и сегодня ночью его приведут сюда.

— Сегодня… сегодня! — повторяла Элиза, сама не понимая, что говорит.

В голове у нее все спуталось, заволоклось туманом, и она потеряла сознание.

* * *