Хижина дяди Тома

— Вот, вот, папа! Ты хочешь, чтобы я была счастлива… чтобы я даже не слышала ни о чем грустном, когда на свете есть такие несчастные, как Прю! И я все думаю… думаю… Папа, скажи, разве никак невозможно отпустить на волю всех рабов?

— Это очень трудно сделать, детка. Рабство — дурная вещь, и я осуждаю его. От всей души желаю я, чтобы на земле не осталось ни одного раба. Но как этого достичь — не знаю.

— Папа, ты такой приветливый, добрый, ты так хорошо говоришь… Разве ты не мог бы заходить к людям в их дома и попробовать убедить их, что рабов нужно освободить? Когда я умру, вспоминай меня… и ради меня сделай это… Я бы сама сделала, если б могла.

— Умрешь? Ева! О, не говори таких слов, девочка моя! Ведь ты единственное, что есть у меня на свете!

— Ребенок бедной старой Прю тоже был для нее всем на свете… и она слышала, как он плачет, и не могла помочь ему. Папа, эти несчастные создания любят своих детей так же сильно, как ты любишь меня. О, сделай что-нибудь для них! Вот хотя бы наша бедная Мэмми: она любит своих детей… Я видела, как она плакала и тосковала о них. Том тоже любит своих детей, с которыми он разлучен. Ах, папа, папа, так ужасно все это знать!

— Успокойся, ангел мой, — произнес Сен-Клер, — я обещаю тебе сделать все, что ты хочешь.

— Тогда обещай мне, что Том будет освобожден, как только… — она не договорила, затем после некоторого колебания добавила: — Как только меня не станет…

— Да, да, дорогая, я исполню все, о чем ты просишь.

— Милый, милый… — прошептала она, прижимаясь горячей щекой к его щеке. — Как бы я хотела, чтобы мы ушли вместе…

Сен-Клер молча прижал ее к своей груди.

— Ты скоро придешь ко мне, — произнесла девочка спокойным, уверенным тоном.

— Да, я отправлюсь вслед за тобой, — прошептал Сен-Клер. — Я тебя не забуду.

Вечер между тем спустил вокруг них свой торжественный покров. Сен-Клер не мог говорить и только прижимал к себе это маленькое, хрупкое тельце.

Наступила ночь. Он отнес девочку в комнату и, когда она переоделась, снова взял ее на руки и держал так, пока она не уснула.

Глава XXVЖивой урок

Воскресный день клонился к вечеру. На веранде, вытянувшись на бамбуковом шезлонге, Сен-Клер курил сигару. Мари лежала в гостиной на диване, придвинутом к окну, выходившему на веранду. В руках у нее был нарядно переплетенный молитвенник. Мари делала вид, что читает эту книжку, так как было воскресенье и она хотела лишний раз подчеркнуть свое благочестие.

Мисс Офелия, после долгих поисков нашедшая поблизости какую-то общину методистов, отправилась на молитвенное собрание в сопровождении Тома и Евы.

— А все-таки я настаиваю, Огюстэн, — сказала Мари после нескольких минут раздумья, — чтобы вы послали в город за моим врачом, доктором Позей. Я убеждена, что у меня болезнь сердца.

— Господи боже мой, дорогая моя, зачем вам этот врач! Врач, который лечит Еву, очень знающий.

— При серьезном заболевании ему все же нельзя доверять. А моя болезнь очень серьезна, смею вас уверить. Я думала об этом все последние ночи. Мне пришлось перенести столько тяжких испытаний!

— Вы все это сами выдумываете, Мари! Я не верю, что у вас болезнь сердца.

— О, я знала, что вы не поверите! Я была к этому готова. Вы волнуетесь, если у Евы насморк… но я… уж обо мне-то вы меньше всего беспокоитесь!

— Ну, хорошо, дорогая, если уж вам обязательно хочется иметь болезнь сердца, я готов всем и каждому подтвердить, что так оно и есть. Только мне до сих пор об этом не было известно.

— Я очень желала бы, чтобы вам не пришлось когда-нибудь раскаиваться в своих насмешках! Но верите вы или не верите, заботы и хлопоты о дорогой моей дочери способствовали развитию болезни, зачатки которой существовали у меня и раньше.

Трудно было сказать, какими хлопотами Мари утруждала себя. Так подумал Сен-Клер, вставая и направляясь в сад, как и подобало бессердечному супругу. Вскоре подъехала карета, из которой вышли мисс Офелия с Евой.

Следуя своей неизменной привычке, мисс Офелия прошла прямо к себе в комнату, чтобы снять шляпу и шаль. Ева взобралась на колени к отцу, спеша рассказать ему обо всем виденном.

Скоро, однако, их разговор был прерван шумом, доносившимся из комнаты мисс Офелии: она осыпала кого-то горькими упреками.

— Какое новое преступление совершила Топси? — проговорил Сен-Клер. — Весь шум из-за нее, готов пари держать.

Не прошло и минуты, как появилась мисс Офелия. Она была страшно возмущена и тащила за собой Топси.

— Иди, иди сюда! — твердила мисс Офелия. — Я все расскажу хозяину!

— Что случилось? В чем дело? — спросил Огюстэн.

— Дело в том, что я не позволю больше этой дрянной девчонке изводить меня! Я больше не могу возиться с нею! Ни один человек не вынесет этого! Представьте себе только: я заперла ее наверху в моей комнате и дала ей выучить наизусть псалом. А она что сделала? Поглядела, куда я прячу ключ, забралась в комод, вытащила оттуда шелк и ленты, приготовленные для отделки шляпы, и разрезала все на платье для куклы. В жизни не видела ничего подобного!