Хижина дяди Тома

— В том-то и дело, что они не должны одержать верх!

— Правильно, — сказал Сен-Клер, — разведите пары до высшего напряжения, закройте предохранительный клапан и сядьте на него. Куда-то вы полетите!..

— Ничего, — возразил Альфред. — Поживем — увидим. Я, во всяком случае, готов безбоязненно сидеть на предохранительном клапане, пока котлы достаточно крепки и машина работает бесперебойно.

— Дворяне при дворе Людовика XVI[23] думали примерно так же. Австрия и Пий IX[24] придерживаются таких же взглядов, но в один прекрасный день вы все столкнетесь в воздухе, когда… котлы взорвутся.

— Время покажет! — со смехом бросил Альфред.

— Так вот я тебе говорю, — вскричал Огюстэн, — если в наше время что-либо можно предсказать с уверенностью, так это восстание масс и победу низших классов, которые станут высшими!

— Будет тебе, будет, Огюстэн! Это одна из очередных глупостей, которые проповедуют красные республиканцы. Черт возьми, ты настоящий уличный агитатор! Что касается меня, то я надеюсь умереть до того, как власть попадет в их грязные лапы.

— Грязные или нет, но эти руки будут управлять вами. Их очередь настанет! И у вас будут такие правители, каких вы сами сумели создать. Французское дворянство держало народ без штанов и дождалось правительства санкюлотов, то есть бесштанников! А Гаити[25]…

— Ради создателя, Огюстэн! Хватит об этом Гаити! Гаитяне — не англосаксы, будь они англосаксами, все сложилось бы по-иному.

— Можешь не сомневаться, что если и у нас прозвучит набат, подобный тому, что прозвучал в Сан-Доминго, то в рядах восставших будут и те, в чьих жилах кровь белых отцов смешалась с жаркой материнской кровью. И все они: и негры, и мулаты — не допустят больше, чтобы их продавали, покупали, обращались с ними, как с живым товаром. Поверь мне, они восстанут! Должны восстать!

— Безумие! Вздор!

— О, это обычный ответ! — сказал Огюстэн.

— Нет, в самом деле, у тебя талант пропагандиста! — воскликнул Альфред смеясь. — Но не беспокойся о нас: наша власть обеспечена, сила в наших руках. — И, снова топнув ногой, он добавил: — Эта раса повержена наземь, и она никогда не поднимется.

Порукой этому наша энергия и упорство! И в общем, Огюстэн, наш спор ни к чему. Мы десятки раз бродили с тобой по этому пути и всегда попадали в тупик… Что ты скажешь по поводу партии в триктрак?[26]

Братья поднялись на веранду и уселись за бамбуковым столиком, разложив перед собою доску для игры.

— Знаешь, Огюстэн, — снова заговорил Альфред, расставляя на доске шашки, — я бы на твоем месте сделал одну вещь…

— Так, так… Сразу узнаю тебя: ты обязательно должен что-то предпринять!

— Да нет, серьезно, сделай опыт: дай твоим неграм образование. Предоставь им возможность подняться!

И пренебрежительная улыбка скользнула по губам Альфреда.

— Дать им возможность подняться, когда они раздавлены гнетом социальной несправедливости! С таким же успехом можно бы взвалить на их плечи Этну и предложить им встать и пойти! Человеку в одиночку не под силу бороться с обществом, когда оно против него. Чтобы образование и воспитание дало настоящие результаты, оно должно быть делом государства или, во всяком случае, нужно, чтобы государство не ставило этому препятствий.

— Тебе бросать кости! — сказал Альфред.

Братья погрузились в игру, пока топот приближающихся к дому лошадей не отвлек их от этого занятия.

— Вот и дети возвращаются, — произнес Огюстэн. — Погляди, брат, видел ли ты что-нибудь прекраснее?

Двое подростков были действительно очаровательны. Энрик, с черными до блеска кудрями, сверкающим взором и радостной улыбкой, склонялся к своей прелестной кузине. Ева была в синей амазонке, того же цвета шапочка оттеняла ее золотистые волосы. Яркий румянец, загоревшийся на ее щеках от быстрой езды, еще больше подчеркивал прозрачную белизну ее кожи.

— Какая красавица, клянусь богом! — воскликнул Альфред. — Не одно сердце доведет она до отчаяния в своей жизни!

— До отчаяния… — повторил Сен-Клер голосом, в котором прозвучала неожиданная боль. — Один бог знает, как я этого страшусь…

И он сбежал вниз, чтобы принять дочь в свои объятия, когда она соскакивала с лошади.

— Ева, родная, ты не утомилась? — спросил он, крепко прижимая ее к своей груди.

— Нет, папа! — ответила девочка.

Но Сен-Клер чувствовал, как тяжело и порывисто она дышит, и тревога все больше и больше закрадывалась в его душу.

— Зачем ты ездишь так быстро, детка? — произнес он с укором. — Ведь ты знаешь, что тебе это вредно!

— Так весело было скакать, папочка! Мне так нравится.

Сен-Клер на руках отнес ее на кушетку.

— Энрик, — сказал он, поудобнее укладывая ее, — ты должен беречь Еву, ей нельзя так быстро ездить…

— Следующий раз я буду это помнить, — виновато ответил Энрик, усаживаясь подле кушетки.

Еве стало лучше. Оба брата снова уселись за игру, предоставив детей самим себе.