Хижина дяди Тома

— Знаешь, Ева, — сказал Энрик, — мне очень грустно, что папа пробудет здесь всего два дня. Теперь так долго не придется увидеться с тобой! Если б я остался здесь, я постарался бы быть добрым, не бить больше Додо. Мне не хочется причинять ему боль, но я такой вспыльчивый… Поверь, я вовсе не так уж скверно обращаюсь с ним… иногда даю ему деньги на леденцы и одеваю его хорошо, ты ведь видела? В общем, он даже счастлив.

— А был бы ты, Энрик, счастлив, если б около тебя не было никого, кто бы любил тебя?

— Я? Нет, конечно.

— Но ведь ты отнял Додо от тех, кто его любил, и теперь он не видит ни любви, ни ласки… А этого ты ничем не можешь ему возместить!

— Да, в самом деле, не могу… Не могу же я любить его? Да и никто не может!

— Почему не можешь?

— Любить Додо? Я просто не понимаю тебя, Ева! Он мне нравится… но любить! Да неужели ты любишь своих негров?

— Конечно, люблю.

— Какая чепуха!

Ева ничего не ответила, но ее устремленные вдаль глаза налились слезами.

— Ну, тогда, — проговорила она, — люби Додо ради меня, Энрик. И будь добр к нему.

— Ради тебя я готов полюбить хоть весь свет! — воскликнул мальчик. — Ведь ты самое чудесное создание, какое я видел в своей жизни!

— Меня очень радует твое обещание, Энрик, — сказала Ева, повеселев. — Надеюсь, ты сдержишь его.

Обеденный колокол прервал их разговор.

Глава XXIVЗловещие предзнаменования

Через два дня после описанных событий Альфред и Огюстэн расстались. Ева, возбужденная присутствием двоюродного брата, увлекалась играми и верховой ездой больше, чем позволяли ее силы. После отъезда Энрика она стала быстро слабеть. Сен-Клер решился наконец посоветоваться с врачом. До сих пор он все время воздерживался от этого. Позвать врача — не значило ли это стать перед лицом страшной истины? Но так как Еве стало настолько плохо, что ей пришлось два дня пролежать в постели, врач все же был приглашен.

Мари Сен-Клер не замечала до сих пор, как быстро тают силы ее ребенка. В этот период она была целиком поглощена изучением двух новых болезней, которыми, по своему убеждению, была поражена. Мари представить себе не могла, чтобы кто-нибудь мог страдать так, как она. Когда дело касалось других, она утверждала, что это просто лень или отсутствие воли.

— Если бы они болели всеми болезнями, которые мучают меня, — твердила она, — они поняли бы, что это совсем другое дело!

Мисс Офелия не раз пыталась пробудить у матери опасения за здоровье дочери.

— Ничего у нее нет, — неизменно отвечала Мари. — Она бегает, играет…

— Да, но этот кашель…

— Кашель! Не говорите мне о кашле. Я всю жизнь кашляла. Когда мне было столько лет, сколько Еве, все предполагали, что меня подтачивает чахотка. Мэмми проводила целые ночи у моей постели. О, этот кашель Евы — пустяк!

— А слабость… прерывистое дыхание?

— О, со мной это тоже бывало в детстве. Это нервное, чисто нервное!

— Да, но по ночам она потеет…

— Вот уж десять лет подряд, как я тоже потею. Часто все белье промокает, ни одной сухой нитки не остается! По сравнению с этим пот Евы — ерунда!

Но когда болезнь Евы стала очевидной, когда был вызван врач, Мари впала в другую крайность. Она отлично это знала, говорила она. Она всегда предчувствовала, что ей выпадет на долю стать несчастнейшей из матерей. Ей, тяжело больной, суждено увидеть, как единственное возлюбленное дитя раньше ее покинет этот мир… И Мари целыми ночами терзала Мэмми, а днем жаловалась на новое постигшее ее несчастье.

— Мари, дорогая, не говорите этого! — умолял ее Сен-Клер. — Не следует сразу приходить в отчаяние!

— Ах, Сен-Клер, вы не знаете, что такое сердце матери! Вы не можете понять… Нет, вы никогда не поймете!

— Но, Мари, ведь эта болезнь поддается лечению!

— Я не могу, Сен-Клер, относиться к болезни Евы с таким безразличием, как вы. Если вы остаетесь бесчувственным, когда единственное ваше дитя в таком состоянии… Я не такая, как вы! Это слишком сильный удар для меня после всего, что мне пришлось пережить.

— Правда, — говорил Сен-Клер, — Ева — очень хрупкий ребенок, я и раньше замечал это. Она росла так быстро, что это истощило ее силы. Сейчас у нее переломный возраст. Это критический момент. Но особенно плохо на нее действует летняя жара, и затем она переутомилась во время пребывания здесь Энрика. Доктор говорит, что надежда еще не потеряна…

— Что ж, если вы способны обольщаться, тем лучше для вас. Приходится радоваться, что не все люди обладают чрезмерной чувствительностью. Я предпочла бы, конечно, не переживать все так болезненно, как переживаю. От тревоги за Еву я окончательно расхворалась.

Иногда эти сетования Мари достигали ушей бедной Евы, и девочка плакала от сострадания к матери, печалясь, что причиняет ей столько тревог.