Хижина дяди Тома

— Мириться? Нет, кузина, я ненавижу эту жизнь! Земля рыдает под игом рабства, оно убийственно не только для раба, оно убийственно воздействует и на хозяина. Простым глазом видно, что целый класс угнетенных, приниженных, развращенных нами людей, живущих бок о бок с нами, представляет собой такое же тяжкое зло для владельца, как и для самого раба. Английские капиталисты менее остро ощущают это, так как они не так тесно соприкасаются с теми, кого угнетают. Но здесь эти люди часто находятся под одной с нами крышей. Они соприкасаются с нашими детьми, нередко оказывают на них бо́льшее влияние, чем мы сами. А между тем наши законы самым решительным образом препятствуют малейшим попыткам дать этим людям хотя бы самые элементарные знания. И правильно! Дайте образование хоть одному поколению негров, и мы, рабовладельцы, будем разорены дотла: если мы не дадим им свободы, они сами возьмут ее.

— Чем же, по-вашему, все это кончится, Огюстэн?

— Не знаю. Но одно можно сказать с уверенностью: во всем мире массы объяты глухим возмущением и гневом. Я чувствую, что завтра… или, может быть, несколько позже, разразится страшная гроза. Одинаковые события готовятся и здесь, у нас, и в Англии, и в Европе. Моя мать часто говорила, что придет день правды и всеобщего счастья. Но кому дано будет дожить до этого дня?

— Огюстэн, бывают минуты, когда мне кажется, что вы вовсе не такой, каким стараетесь казаться, — произнесла Офелия, с волнением глядя на своего кузена.

— Благодарю вас, дорогая, за хорошее мнение обо мне. Мне не чужды взлеты и падения. Теоретически я готов коснуться недосягаемых высот, а на практике я пресмыкаюсь в пыли… Но звонят к чаю, идемте, кузина. Надеюсь, вы больше не станете утверждать, что я ни разу в жизни не разговаривал серьезно.

За столом кто-то упомянул о смерти Прю.

— Я уверена, кузина, — произнесла миссис Сен-Клер, — что вы всех нас теперь будете считать варварами.

— Не знаю, — ответила Офелия, — но эта история, во всяком случае, — проявление подлинного варварства.

— Попадаются негры, — заметила Мари, — с которыми совершенно немыслимо справиться. Они такие отвратительные, что и жить-то им незачем. Я не чувствую к ним ни малейшего сострадания!

— Но, мамочка, — сказала вдруг Ева, — бедная Прю была очень несчастна, потому-то она и пила.

— Вот так оправдание! — воскликнула Мари. — Я тоже несчастна! Я думаю, — добавила она задумчиво, — что испытания, выпавшие на мою долю, куда страшнее, чем пережитое этой негритянкой. Несчастья негров порождаются их злобой. Бывают между ними такие, которых даже самыми тяжелыми наказаниями нельзя принудить к повиновению… Я вспоминаю, что у моего отца был когда-то раб, он был так ленив, что удрал, лишь бы избавиться от работы. Он бродил по саваннам[20], занимаясь воровством и совершая всевозможные преступления. Его поймали и высекли. Он снова убежал, его снова высекли. Это не помогло. В конце концов он снова уполз в саванны, так как ходить уже не мог, и умер там… И все это без всякого повода, так как неграм у моего отца жилось хорошо.

— Однажды мне удалось, — сказал Сен-Клер, — привести к повиновению негра, от которого отступились и хозяева и надзиратели.

— Вам! — воскликнула Мари. — Хотела бы я знать, как это вам удалось?

— Это был африканец огромной силы и роста, настоящий Геркулес. В нем чувствовалась какая-то инстинктивная и странная жажда свободы. Мне никогда не приходилось встречать человека, так трудно подчиняющегося дисциплине. Это был настоящий лев. Звали его Сципион. Никому не удавалось заставить его работать как следует. Управляющие плантаций продавали и перепродавали его, лишь бы от него избавиться. В конце концов его приобрел мой брат Альфред, надеявшийся сломить его упорство. В один прекрасный день Сципион ударом кулака свалил надсмотрщика и бежал в саванны. Я как раз приехал посмотреть плантацию Альфреда. Брат был в бешенстве. Я объявил ему, что он сам виноват и что я берусь справиться с непокорным. Было решено, что, если его поймают, он будет отдан в собственность мне. Нас собралось человек шесть или семь для охоты за ним. Мы были вооружены, и при нас были собаки. Мы пустили лошадей галопом. Собаки, напав на след, подали голос… Мы подняли его, как дичь. Он бежал, перескакивая через препятствия, будто дикая коза. Нам долго не удавалось настичь его. Наконец Сципион запутался в густой поросли сахарного тростника. Он повернулся к нам лицом и стал мужественно отбиваться от собак. Кулаком он убил двух или трех из них, но был сражен выстрелом из ружья и, окровавленный, свалился к моим ногам. Несчастный поднял на меня взгляд, в котором отражались отчаяние и мужество. Я отозвал людей и собак, готовых кинуться на него, и объявил, что он мой пленник. Это было единственное, что я мог сделать, чтобы защитить его: преследователи, опьяненные победой, готовы были расстрелять его на месте. Я откупил его у Альфреда. Затем принялся за его усмирение… Не прошло и двух недель, как мы нашли с ним общий язык…

— Как же вы этого достигли? — спросила Мари.