Хижина дяди Тома

В это время в комнату, ничего не подозревая, вошла Ева. На шее у нее, как обычно, было красное ожерелье.

— Ты нашла свое ожерелье, Ева?

— Нашла? Оно весь день было у меня на шее!

— А вчера?

— И вчера тоже, кузина Офелия. И, знаете, так смешно: я вчера даже на ночь забыла снять его и спала в нем.

На лице мисс Офелии отразилось удивление. Но ее недоумение еще усилилось, когда в комнату вошла Джэн, неся на голове корзинку только что выглаженного белья. Длинные коралловые серьги позвякивали при каждом ее движении.

— Не знаю, право, как наказать этого ребенка! Топси, зачем ты мне сказала, что взяла эти вещи?

— Миссис велела мне признаться… а мне больше не в чем было признаваться, — слезливо пробормотала Топси, усиленно вытирая глаза.

— Но я же не заставляла тебя признаваться в том, чего ты не делала! Ты снова наврала!

— Как? Это значит врать? — с самым невинным видом спросила Топси.

— У этой породы и понятия нет о правде, — заметила Джэн, с презрительным возмущением глядя на Топси. — Будь я на месте мастера Сен-Клера, я приказала бы до крови высечь ее! Ее нужно проучить!

— Нет, нет, Джэн, — проговорила вдруг Ева повелительным тоном. — Нельзя так говорить! Я не хочу слышать таких слов!

— Ах, мисс Ева, вы чересчур добры! Вы не знаете, как нужно поступать с неграми: бить их нужно до полусмерти, иначе с ними не справиться!

— Как вам не стыдно, Джэн! Это очень, очень гадко. Ни слова больше об этом! — И глаза Евы вспыхнули огнем, а на щеках появилось подобие румянца.

Джэн невольно повиновалась.

— У мисс Евы в жилах кровь ее отца… сразу видно… — забормотала она, выходя из комнаты. — За всех заступается…

Ева не сводила глаз с Топси.

Обе девочки стояли друг против друга. Одна златокудрая, белая и холеная, с прелестным личиком, и рядом с ней — другая, забитая, темнокожая, с недоверчивым и лукавым взглядом и приподнятыми, словно в ожидании удара, плечами.

Какие мысли проносились в этих детских головках?

Мисс Офелия, возмущенная поведением Топси, разразилась бурей упреков. Ева, опечаленная, некоторое время стояла молча.

— Бедная Топси, — заговорила она вдруг своим нежным, мелодичным голосом. — Зачем тебе было воровать? Ведь здесь тебе будет хорошо… Я готова тебе отдать все, что ты пожелаешь, только не воруй!

Это были первые ласковые слова, которые маленькая негритянка слышала за всю свою жизнь. Мягкий голос, приветливый взгляд с неимоверной силой подействовали на это маленькое существо, и в ее круглых, сверкающих, как бусы, глазах блеснуло подобие слезы. Затем послышался сухой, отрывистый смешок, и Топси состроила свою обычную гримасу. Ухо, никогда не слышавшее ничего, кроме грубых и жестоких слов, недоверчиво воспринимает впервые услышанные слова любви и ласки. То, что говорила Ева, должно было казаться Топси смешным и непонятным. Она не поверила ей.

Но что же делать с Топси? Мисс Офелия теряла голову. Ее план воспитания оказался неприемлемым. Ей нужно было время, чтобы все обдумать. Чтобы выгадать время, она заперла Топси в темный чулан. Она верила в благотворное влияние темных чуланов.

— Не знаю, — сказала она Сен-Клеру, — как мне удастся воспитать этого ребенка, не прибегая к порке.

— Ну и порите ее, сколько хотите! — ответил, смеясь, Сен-Клер. — Предоставляю вам полную свободу действий.

— Детей необходимо пороть. Никогда я не слыхала, чтобы без порки можно было вырастить ребенка!

— Совершенно верно, — согласился Сен-Клер, внутренне усмехаясь. — Поступайте, как считаете нужным. Я позволю себе только заметить следующее: я видел, как этого ребенка били угольным совком, видел, как его колотили кочергой — вообще всем, что попадалось под руку. Она к этому привыкла. Вам, знаете ли, придется приказать, чтобы ее пороли очень, очень крепко, тогда, возможно, это окажет на нее должное действие.

— Но что же тогда делать?

— Вопрос серьезный… Я желал бы, чтобы вы сами ответили на него. Что делать с человеческим существом, которое поддается только воздействию бича? Такие случаи встречаются, и даже довольно часто.

— Не знаю… Мне никогда не попадались такие дети.

— И среди нас, взрослых мужчин и женщин, попадаются экземпляры ничуть не лучше. Что с ними делать?

— Не знаю, что вам на это ответить, — проговорила Офелия.

— И я также не знаю, — сказал Сен-Клер. — Возмутительные жестокости, злодейства, описание которых встречается порой в газетах, смерть Прю, например, — где причина всего этого? Она нередко кроется в недопустимом поведении обеих сторон… Хозяин становится все более жестоким, раб — все более бесчувственным. С бичом положение такое же, как с опиумом: дозу приходится увеличивать по мере того, как притупляется чувствительность. Став владельцем рабов, я очень быстро понял это. Я решил не начинать, ибо не знал, где этому будет предел. Я хотел спасти хоть одно — свою совесть. Поэтому мои рабы нередко ведут себя, как избалованные дети. Все же я полагаю, что так лучше, иначе и они и я будем тупеть и ожесточаться. Вы много говорили о нашем долге воспитывать их, поэтому мне очень хочется, чтобы вы испытали свои силы на ребенке, каких у нас тысячи.