Хозяйка судьбы. Образ женщины в традиционной ирландской культуре

И, наконец, последний термин из трех – confael conrechta, или «волк–оборотень», а буквально «псо–волк в псо–обли–ке» (перевод отчасти условен, т. к. др. – ирл. cú могло также обозначать волка; в таком случае confael буквально – это «волко–волк»). Причина, по которой данную женщину не следовало впускать в дом, как кажется, не должна вызывать сомнений. Как пишет о ней глоссатор «это женщина в облике волка, которая, не желая того, принимает облик волка и ходит как волк». В § 34 дается еще более пространное объяснение: «А почему же волк–оборотень должен получить выкуп, разве он не вне закона? Вот какова причина: если она нападет на кого–нибудь, то сделает это из мести, следовательно, она не нарушит своего права. Может она сделать что–нибудь ужасное, загрызет младенца, но при этом будет мстить за себя, а может быть – за своего мужа, вот потому и говорится, что выкупом за нее будет половина стоимости чести мужа».

Но действительно ли в изначальном тексте трактата слово confael было употреблено именно в значении «волк–оборотень» и не имеем ли мы оснований предположить, что и в данном случае, как и в других, глоссатором было предложено неверное истолкование?

Слово си в древнеирландском действительно означало в первую очередь собаку (или волка), но оно же входило в ряд устойчивых словосочетаний с другим значением, а также часто употреблялось фигурально–метафорически, в основном по отношению к воину для выражения его ярости, непобедимости и отваги – явление достаточно универсальное и хорошо известное в других культурах. Среди ирландских словосочетаний можно отметить си mara «ошибка, допущенная поэтом в соблюдении правил стихосложения» (букв. «морская собака», видимо, из си marb, букв. «дохлая собака», по аналогии с cat mara «неожиданная неприятность», букв. «морской кот», из cat marb ’ дохлый кот’), а также, конечно, си glas ’ изгнанник’, букв. «зеленая собака» или «серый волк» (предпочтительно последнее). Таким образом, как мы можем предположить, употребленное в Речениях о кровавом лежании слово confael могло также либо иметь особое переносное значение, либо быть употреблено метафорически.

Но если универсальное уподобление мужа–воина псу или волку, как мы отмечали, базируется на свирепости данного животного, то уподобление женщины собаке (суке) или волчице, не менее универсальное, носит совершенно иной характер. Яркое и непристойное зрелище того, что называется «собачьей свадьбой», вызвало практически у всех народов и во всех языках стойкую метафору, при помощи которой женщина непристойного поведения, шлюха, обозначается через название самки соответствующего животного: ср. англ. bitch, фр. chienne, нем. Hiindin, русск. сука, ср. также валл. gast ’сука’ при брет. gast ’протитутка’ и проч. Обозначение шлюхи как «волчицы» в латинском языке было столь устойчивым, что это даже вызвало появление вторичного lupus femina, которое, как пишет Мейе, «не могло употребляться в данном обсценном смысле; причем похотливость приписывалась при этом только самке волка (а не волку)» [Ernout, Mellet 1951, 659]. Латинское lupanarium также имело значение «публичный дом». Интересно, что дантею r^m^e употребление слова lupa именно в значении ’шлюха’ заставило Тита Ливия усомниться в истинности легенды о чудесном спасении Ромула и Рема. Как он пишет: «Рассказывают, что, когда вода схлынула, оставив лоток с детьми на суше, волчица с соседних холмов, бежавшая к водопою, повернула на детский плач. Пригнувшись к младенцам, она дала им свои сосцы и была до того ласкова, что облизала детей языком; так и нашел ее смотритель царских стад, звавшийся, по преданию, Фавстулом. Он принес детей к себе и передал на воспитание своей жене Ларенции. Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов „волчицей“, потому что отдавалась любому – отсюда и рассказ о чудесном спасении» [Тит Ливий 1969, 145—6].