Князь Иван Шуйский. Воевода Ивана Грозного

Рейнгольд Гейденштейн, находившийся во вражеском стане, приводит в своих «Записках о Московской войне» любопытные подробности осады. Рассказывая о решающем моменте первого штурма, он пишет: «…в то время как наши были задержаны при взятии стен, Иван Шуйский разъезжал тут и там на раненом коне; он своими угрозами, просьбами, наконец, даже слезами, и с другой стороны епископ, выставляя мощи и иконы, успели остановить бегство и ужас своих. Враги сперва стали стрелять в наших из пушек и бросать камни, в то время как наши, в свою очередь, метали в них копья… с той и с другой стороны очень многие были ранены…»[305] Вот важный эпизод, характеризующий Шуйского с наилучшей стороны. Воевода не боялся сунуться под вражеские пули, оказавшись на передовой. Он личным примером, личной отвагой укрепляет волю подчиненных к победе. Возможно, он и призвал на помощь изнемогшим защитникам крепости псковское духовенство.

Иван Петрович сделал несколько гроссмейстерских «ходов» задолго до начала штурма. Он многое предвидел и ко многому готовился, может быть, к удивлению псковичей, которым каменные стены их города казались непреодолимо мощными. Шуйский велел им делать рвы, создавать насыпи за каменными укреплениями и ставить пушки за линией стен. Те, надо полагать, бесконечно изумлялись воеводским причудам… Князь расставил лучшие пушки по уязвимым местам, дал защитникам этих участков искусного и храброго командира – Андрея Хворостинина, вовремя отвел людей с линии внешних оборонительных сооружений… Он сделал много других полезных распоряжений. Но в час, когда у него не осталось резервов, когда возможности умной контригры оказались исчерпанными, он попросту использовал последний ресурс – себя.

После того как псковичи очистили от неприятеля руины Покровской башни, порыв атакующих окончательно иссяк. Ночь пала на заваленные трупами развалины стен и башен. Под ее покровом венгерская пехота небольшими кучками стекалась в лагерь, оттаскивая трупы товарищей. В итоге последней жестокой схватки за полуразрушенную башню остатки неприятельских штурмовых отрядов были выбиты за стену, в поле. В качестве трофеев нашим достались вражеские знамена, множество брошенного оружия, полковые трубы и барабаны. Несколько знатных пленников предстали перед русскими воеводами, чтобы в подробностях рассказать о королевской армии.

Победа далась недешево. Гарнизон и примкнувшие к нему горожане понесли тяжкий урон. Одних убитых было 863 человека, а раненых – 1626 человек[306]. «Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков» в данном случае может рассматриваться как надежный источник: мертвые тела своих бойцов и количество раненых псковичи могли пересчитать по указанию своих воевод. Шуйский отправил гдовскому воеводе грамоту о необходимости пополнить гарнизон[307]. По сведениям Гейденштейна, именно тогда погиб Михаил Черкашенин, предводитель служилых казаков. Летопись сообщает мрачную подробность: Черкашенин получил репутацию колдуна. «Заговоры были от него ядром многия», да и о собственной смерти он возвестил товарищам заранее[308].

Судя по русским источникам, войско Стефана Батория рассталось со значительно большим количеством бойцов. «Повесть…» возвещает, что ущерб неприятеля одними убитыми составил около 5 тысяч человек. Но тут как раз возникают серьезные сомнения в достоверности этих сведений: в «Повести…» сказано: «А всех градоемцев, убитых под Псковом, как говорили они сами, было более пяти тысяч, а раненых вдвое больше»[309]. Во-первых, ссылка на какие-то разговоры в неприятельском стане выглядит слишком расплывчато и неопределенно. Во-вторых, подсчитать вражеские потери куда как сложнее, нежели свои. В-третьих, хотя эта фраза и стоит в тексте сразу после исчисления знатных людей королевской армии, сложивших головы во время первого штурма, но звучит несколько странно: в ней говорится не только о тех бойцах, которые погибли на приступе, но и обо всех «градоемцах», убитых под Псковом. Иначе говоря, о неприятельских потерях за все время «псковского сидения». Видимо, автор «Повести…» не располагал сколько-нибудь точной информацией о потерях Баториевой рати в день первого штурма.