Князь Шаховской: Путь русского либерала

Обольянинов склонен был придавать всему собственную реалистическую терминологию и подчеркивать в компанейских планах элементы радикальной общественности. Он тонко чувствовал музыку и сам играл на фортепьяно (единственный из компании), любил цветы и мог быть чрезвычайно мил и трогателен с детьми. Когда у «ольденбурговцев» стали подрастать дети, он сделался их неизменным любимцем, отлично рассказывая им сцены из жизни животных и очаровывая малых слушателей. Он также скоро уехал из Петербурга, поселился в имении отца в Гдовском уезде, где стал заниматься хозяйством, в особенности садоводством, и земской деятельностью. Его деревенская жизнь, близость к природе и простому трудовому быту приносила всегда в общение «Ольденбургского кружка» особую свежую струю.

Об участии в деятельности кружка Н. В. Харламова известно немного. И. М. Гревс пишет, что Харламов скоро уехал в Польшу и отношения с ним заметно ослабели.

Что касается С. Е. Крыжановского, то его характеризуют «человеком особого, иного склада». Он вырос в духовно-чиновничьей семье, где был единственным сыном; но, по-видимому, «внутренним уютом пригрет он в родном доме не был». Может быть, из отчего дома он вынес уже недоверие к людям вообще, к людской природе, в центре которой видел зло. И. М. Гревс предполагал, что он, вероятно, искренно любил всех входивших в кружок и увлекался идеями чистосердечно, «может быть, только они не проникли до дна его души, не закалили ее». «Он и тогда, бывало, возражал с некоторою ирониею, но милою, добродушною, против «крайностей». — Этическая и политическая принципиальность легла на него сверху, и столкновения с жизнью быстро разочаровали его в идеалистических построениях, которые стали казаться наивными. Критический реализм завладел им… Корень жестокого скептицизма и зерно сильного честолюбия, сидевшие в нем, задерживались в своем развитии добрым соседством, а сердце поднималось чистою дружбою. Потом судьбы его души и жизни попали под другие звезды и он стал постепенно удаляться от компании. Стремление к власти пересилило все остальное: «когда я буду царем» сделалось в его устах повторявшимся символом. Он отдал свой выдающийся ум и редкую трудоспособность на служение порядку (даже порядкам), могшему его возвеличить».

И. М. Гревс вспоминал о С. Е. Крыжановском: «Суровое отношение к «человеку», помню, мрачно-характерно выражалось у него, когда он стал служить по судебному ведомству, в Прибалтийском крае, в его эскизах психологии населения. Он отметил племенные особенности преступлений; он говорил: «латыш — это вор, эстонец — убийца». Сам он, живой и здоровый, крупного роста с громким голосом и сильной, широкой рукой, больно сдавливавшей при пожатии, вероятно, искал в дружеских отношениях выход для раскрытия сил, очень недюжинных, рвавшихся наружу, бившихся в душе, сжатой сухою обстановкою дома. В университете одно время он увлекался радикальными кружками и костюмом своим — косовороткою, высокими сапогами — подчеркивал охватившее его настроение^{106}.

Впоследствии он отошел от членов Братства, стал видным государственным деятелем, товарищем министра внутренних дел, сенатором, членом Государственного совета, последним Государственным секретарем Российской империи (1911–1917). Накануне падения монархии, в период с декабря 1916 года по февраль 1917 года, неоднократно рассматривался как один из возможных претендентов на пост премьер-министра, которым он, впрочем, так и не стал.

Таковы были основные фигуры «Ольденбургского» кружка. Быть может, начертанные силуэты помогут восстановить некоторые важные элементы в духовном колорите эпохи, почувствовать ритм ее культурного движения.

«Варшавское землячество» преследовало исключительно духовные, нематериальные цели; «решено было читать что-нибудь сообща». Сначала «варшавяне» читали без какого-либо определенного плана — «Отчаянного» Тургенева, очерки Глеба Успенского «Власть земли», которые печатались в «Отечественных записках», «Пир на весь мир» Некрасова. Но вскоре они перешли «к более систематическому чтению, целью которого было знакомство с русской народной жизнью». Внимание привлекла проблема раскола, которая изучалась по книгам Пругавина, Андреева «История раскола в России» и Юзова «Русские диссиденты»^{107}.

Помимо «варшавян» к кружку вскоре примкнули В. И. Вернадский и А. Н. Краснов. Владимир, сын известного московского профессора-экономиста Ивана Васильевича Вернадского, рано оставшись без отца, окончил Первую мужскую петербургскую гимназию, жил в квартире с матерью на Надеждинской. Комната его «темная, в нижнем этаже, во дворе, она заставлена была книгами и какими-то научными приборами. Единственное окно закрыто было почти все большою клеткою с разными птицами: представлялся невольно кабинет алхимика, полный тайн и чудес».