Книга о русском еврействе. 1917-1967

Впечатлениями от происходивших на юге погромов овеян рассказ Бабеля о погроме в Одессе в 1905 году. Но о современных погромах, как это ни поразительно, в литера­туре тех лет сохранилось, кажется, только одно воспомина­ние и притом такое, которое трудно назвать антипогромным. В 1924 году Борис Пильняк, вообще говоря, отнюдь не реакционный писатель, написал рассказ «Ледоход», в ко­тором как бы мимоходом бросил несколько замечаний о погроме. Автор рассказывает о занятии отрядом «повстан­цев» небольшого городка на Украине. Атаман отряда анар­хист, но в отряде имеется и комиссар-коммунист, и отряд регулярно получает и читает «Известия». Но «жидов» ве­шают и в городке устраивают погром:

«К утру в городке начался еврейский погром, всегда страшный тем, что евреи, собираясь сотнями, начинают выть страшнее сотни собак, когда собаки воют на луну, — и гнусной традиционностью еврейских перин, застилающих пухом по ветру улицы».

При этом автору, по-видимому, даже и в голову не приходило, что он глубоко увяз в болоте антисемитизма. И ког­да через несколько лет ему был брошен (Горьким) публично упрек в антисемитизме — со ссылкой на только что цитиро­ванный рассказ, — он энергично протестовал против этого обвинения, ссылаясь, между прочим, — на свою еврейскую бабушку.

Тема о погроме нашла освещение в советской литера­туре, но уже много позже, в романе «Как закалялась сталь» (1932) Николая Островского (1904-1936), выходца из ра­бочей среды, юность которого прошла в Шепетовке, в Подолии, нееврея. Украинский городок весною 1919 года за­нимает банда, именующая себя петлюровцами, и сейчас же по городу разнеслись слухи о предстоящем погроме. «Заполз­ли они и в еврейские домишки, маленькие, низенькие с косо­глазыми оконцами, примостившиеся каким-то образом под грязным обрывом, идущим к реке». Через три дня действи­тельно начался организованный грабеж евреев и погром. «Многим не забыть этих страшных двух ночей и трех дней. Сколько исковерканных, разорванных жизней, сколько юных голов, поседевших в эти кровавые часы, сколько пролито слез, и кто знает, были ли счастливее те, что остались жить с опустевшей душой, с нечеловеческой мукой о несмы­ваемом позоре и издевательствах, с тоской, которую не пе­редать, с тоской о невозвратно погибших близких. Безуча­стные ко всему, лежали по узким переулкам, судорожно за­прокинув руки, юные, девичьи тела — истерзанные, заму­ченные, согнутые».

Среди немногих произведений советской литературы, в которых тема антисемитизма выдвигается на первый план и которые в свое время привлекли к себе внимание читате­лей, нужно прежде всего назвать рассказ Михаила Козакова (1897-1954) «Человек, падающий ниц» (1928). Козаков ро­дился на ст. Ромадан, Полтавской губернии, в семье еврея-служащего, и провел трудное детство (отец рано ослеп, и семья переехала к деду, тоже служащему). Уже первые произведения Козакова обратили на себя внимание хорошим знанием жизни местечек юга России. Фон одного из ранних рассказов Козакова «Абрам Нашатырь» (1926) — распа­дающийся быт еврейского городка, с характерными для Ко­закова лирическими отступлениями. Наибольшие споры вызвал названный выше рассказ «Человек, падающий ниц» — о скромном и робком еврейском портном Эли Рубановском, всю жизнь прожившем в одном из местечек Польши и на старости лет решившем переехать в Москву, где жи­вет его сын Мирон, юрисконсульт в одном из советских учреждений. Жив еще и отец Эли, и три поколения Руба­новских поселяются вместе. В доме, где они живут, дворник Никита почему-то невзлюбил Рубановских; раздражало Никиту даже то, что жив еще дед Рубановских — вот у него, у Никиты умерла дочь, а никому «не нужный» старик живет. Как-то Никита нашел котенка и отдал его Рубановским за двугривенный. Все у Рубановских привязались к кошечке. Эли называл ласково ее «кецелэ». Никита же на­зывал кошку — «жидовкой» и перенес свое недружелюбие к Рубановским на кошечку. Однажды он поймал ее и по­весил на заборе, предварительно размозжив ей головку. По­казывая повешенную «кецелэ» кроткому старику Эли, он по неосторожности выдал себя, добавив: «Кусачая тварь была — словно бешеная!» и спрятал за спину перевязан­ную руку. На этот раз мягкий Эли — сын называл его «че­ловеком, падающим ниц» — вознегодовал. Когда его сыну Мирону рассказали про эту историю, он разыскал Никиту и, не слушая его пьяных объяснений, избил его палкой.