Книга о русском еврействе. 1917-1967

Однако антисемитизм, да еще в оголенном виде, — очень редкий сюжет в советской литературе. Из писателей неевреев об антисемитизме написал пьесу «Чудак» (1928) Александр Афиногенов (1904-1941). Действие пьесы про­исходит в небольшом городе на бумажной фабрике. Здесь работает девушка-еврейка Сима Мармер. Ее преследует ан­тисемитски настроенный молодой рабочий, Васька Котов. Ему тайно симпатизируют несколько рабочих. Так как за Симу заступается заведующий расчетным отделом фабри­ки Борис Волгин, антисемитские элементы пустили по фаб­рике сплетню, будто Волгин сошелся с Симой. Доведенная до отчаяния, Сима кончает самоубийством. Об антисеми­тизме автор рассказывает в пьесе какой-то скороговоркой, явно боясь показать его в действии. В сущности, о нем больше узнаешь только из жалобы Симы о том, что раньше ее один Васька травил, «а теперь от всей фабрики терплю, никто мимо не пройдет, чтобы не затронуть. В спальне по­душку испачкали, на дворе водой облили, кофту разорвали; говорят, жиды хороших людей изводят».

Говоря об откликах на антисемитизм в советской рус­ской литературе, нельзя не отметить сцену, ярко описанную в «Докторе Живаго» (1958) Бориса Пастернака, хотя она относится к дореволюционному времени. Действие происхо­дит где-то поблизости от фронта в 1916 г. Доктор Живаго и его друг Гордон проезжают верхом через прифронтовые де­ревни. В одной из них они становятся свидетелями тяго­стной сцены: молодой казак при дружном хохоте окру­жающих подбрасывает кверху медный пятак, заставляя ста­рого седобородого еврея ловить его. Пятак, пролетая мимо его жалко растопыренных рук, падал в грязь. Старик наги­бался за медяком, казак шлепал его при этом по заду, стояв­шие хватались за бока «и стонали от хохота» ... В этом и со­стояло «развлечение». Из противоположной хаты то и дело выбегала старуха, жена еврея, и протягивала к нему руки. «В окно хаты смотрели на дедушку и плакали две девочки». Живаго подозвал казака, выругал его и велел прекратить это глумление. Тот «с готовностью» ответил: «Слушаюсь, ваше благородие. Мы ведь не знамши, только так, для смеха».

После этого двое друзей продолжали свой путь молча. Первым прервал молчание доктор Живаго, рассказывая Гор­дону, сколько пришлось пережить страшного еврейству в этой войне, поскольку она происходит как раз в черте еврей­ской оседлости. «Противоречива самая ненависть к ним, ее основа», — сказал в заключение Живаго. — «Раздражает как раз то, что должно было бы трогать и располагать. Их бедность и скученность, их слабость и неспособность отра­жать удары. Непонятно. Тут что-то роковое...»

* * *

В обильном вкладе Эренбурга в современную русскую литературу можно найти много зарисовок евреев, но боль­шинство их, как руководитель Кузбасстроя Шор («День второй», 1932) или портной Наум Альпер из Киева и его двое сыновей (роман «Буря», 1947) мало привносят нового в еврейскую тему. Но одно замечание Эренбурга в его Автобиографии, написанной для новейшей двухтомной книги «Советские писатели» (Москва. 1959 г.), представ­ляется важным: «По-еврейски я не умею говорить, но о том, что я — еврей, мне неоднократно напоминали люди, ко­торые, видимо, верят в особые свойства крови. Я не ра­сист, никогда им не был, но покуда на свете водятся раси­сты, на вопрос о национальности я отвечаю: еврей...».

Начало первой пятилетки принесло мало изменений в трактовку еврейской темы. Ново было, пожалуй, только то, что за годы индустриализации и коллективизации все мень­шее количество евреев в художественной беллетристике встречаются на руководящих постах. Директор Кузбасстроя в романе «День второй» Эренбурга — скорее исключение. В произведениях этого периода евреи чаще всего появля­ются в образе инженеров, как инженер Маргулиес в романе Валентина Катаева «Время, вперед!» Но это едва ли свя­зано с изменением положения евреев в жизни. Не надо забы­вать, что ускоренная индустриализация привела к появле­нию в социальном плане нового слоя в жизни советского общества — к росту ИТР (инженерно-технических работ­ников).

Евреи в советской литературе стали снова играть за­метную роль с началом советско-германской войны. Из большого количества произведений, отразивших жизнь и переживания русского еврейства, надо в первую голову остановиться на рассказе Василия Гроссмана «Старый учи­тель» (1943). Вас. Гроссман в годы войны был одним из видных представителей среднего поколения писателей (он родился в Бердичеве в 1905 году). До войны евреи редко привлекали к себе интерес писателя. Война в этом смысле произвела на него такое же сильное впечатление, как на Маргариту Алигер и на других писателей и поэтов.