Книга величиной в жизнь. Связка историко-философических очерков

Но в действительности царицы Таиах никогда не существовало в Древнем Египте, а само имя есть очередная ловкая мистификация Макса Волошина. С тех пор российские и зарубежные исследователи соревновались между собой, видя в скульптуре Таиах волошинского дома то царицу Тийю, то богиню Мут, то царицу Мутнеджмет. Справки, наведенные ими в крупнейших мировых собраниях египетских древностей, только больше запутывали картину, не имея возможности прояснить ситуацию. Но, как выясняется, у сложных мистификаций всегда простой ключ. И Таиах это не что иное, как анаграмма арабского слова Хайят — жизнь, стремительный и непрерывный поток непобедимой жизни, символизируемый красным или пурпурным цветом, обозначающим и нашу отправную точку трансформации Великого Делания, и трехатомную структуру активной молекулы озона как разрушающей, так и созидающей (где смерть, лишь одно из переходных проявлений вечной реки жизни). Итак, тайна жизни, раскрытая Гумилевым в каирском саду «Эзбекие» = волошинская царица Таиах = Хайят; все это разлитое во времени и пространстве движение жизни отсылает нас к библейскому эхие-ашер-эхие, то есть к Сущему, Первопричине бытия. Другую мистификацию «чудаковатого», но узнавшего вкус к криптографии Макса, мы видим на его рисунке, помещенном под скульптурой царицы Таиах, на котором изображена египетская ладья жизни, плывущая на Восток, куда, впрочем, уходят и души усопших в этом мире людей (вспомним, что и франкмасоны удаляются на Восток вечный); под ладьей арабская вязь, которая ничего не обозначает по-арабски (справа налево), но при обратном прочтении слева направо дает название города Каир, который Волошин посетил в 1897 году, несомненно, побывав и в разбитом французскими садовниками чудесном саду «Эзбекие», как теперь получается, прообразе «зеленого космополиса» Коктебеля… Отсюда становится понятным, почему Таиах ключевая замыкающая фигура всего волошинского садово-паркового и природно-ландшафтного ансамбля Коктебеля — с Кара-Дагом, мысом Хамелеоном, горой Кучук-Енишар, где находится могила Максимилиана и Марии Волошиных, и Тихой бухтой. Признаться, сам автор этих строк долгое время не мог связать гумилевское стихотворение «Эзбекие» с волошинским парком и его египтологией, но вдруг все само собой сложилось. В этой связи нам остается надеяться, что медленно, но верно запускается вокруг Коктебеля процесс трансформации, оживления или Rubedo, который, наконец, выведет это родное для меня место из состояния «кислородного голодания», и воскрешающий озон расчистит сероводородные миазмы и токсины архаизации и духовно-нравственного заболачивания, прорастающие здесь из недавнего прошлого. Тогда станет возможным разрушить в прямом и переносном смысле ограду тесного и до сих пор сужающегося культурного гетто, в котором оказался дом-музей выдающегося русского поэта Серебряного века Максимилиана Волошина.

Огороженный со всех сторон дом-музей Максимилиана Волошина сегодня

Со своей стороны, следует отметить, что для волошинской коктебельской ойкумены крайне необходимо восстановление авторитета и имени замечательного русского ученого Владимир Петровича Купченко, положившего всю свою жизнь на изучение многогранного творчества Максимилиана Волошина, пострадавшего от деятельности украинских чекистов, но не отказавшегося от своих убеждений, изгнанного и умершего вдали от ставшего ему родным Коктебеля. Собственно, это одно из звеньев работы в красном или Rubedo. Как выясняется, его личность до сих пор неудобна разным номенклатурным временщикам, до и во время незалежной руководившими домом-музеем Волошина. Посмертное восстановление и увековечивание имени Купченко станет залогом того, что Коктебель снова не скатится в еще недавно царивший здесь провинциализм с матерой местечковостью, загоняющий в гетто русскую культуру.

В завершении хотелось бы сказать, что автор намеренно и произвольно переставил местами этапы герметического Великого Делания, сочтя работу в белом, Albedo и белый цвет более достойным кислорода творчества, и, наоборот, обозначив процессы духовной энтропии, газового закисления — работой в черном, Nigredo. Поскольку подобным образом в авторском представлении сработал символико-ассоциативный ряд, благодаря которому и отобразилась здесь предложенная мной картина. Впрочем, людям, хотя бы чуть-чуть сведущим в ментальной алхимии и даже обзорно знакомым с Великим Деланием больше объяснять ничего не стоит…