Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Для «гебраиста» (как его называл Крук) Вильна была библиографической сокровищницей, однако она оставалась лишь одним городом из многих. Поль отвечал за изъятие материалов по иудаике изо всей Восточной и Южной Европы. Его организационный визит в апреле 1942 года длился всего неделю, а потом он отбыл к следующему месту назначения. При этом он нашел время осмотреть груды книг и отобрать 1762 старинных тома (из Алтоны, Амстердама, Вильны, Люблина, Славуты, Франкфурта и других центров еврейского книгопечатания), которые предназначались к отправке в Институт изучения еврейского вопроса. Стоимость их он оценил в полмиллиона долларов[110].

В дальнейшем Поль будет регулярно возвращаться в Вильну и надзирать за работами в помещении ИВО, обычно — по пути из Белоруссии и Украины или обратно[111].

Примерно во время первого визита Поля Шмерке Качергинский тайно проник обратно в Виленское гетто после семи месяцев изнуряющих блужданий по глубинке под личиной глухонемого поляка. В гетто настал «период стабильности». Массовые акции и вывозы в Понары прекратились, Шмерке решил, что теперь находиться там безопасно. Внутри стен гетто он будет свободнее, чем на воле в деревне. Не придется прятать лицо от каждого прохожего, который может опознать в нем еврея. В Виленском гетто он будет дома, среди родных ему людей и мест, здесь можно будет раскрыть рот и заговорить. Друзья Шмерке очень обрадовались тому, что он жив, и тепло его приветствовали, хотя и с трудом понимали, почему он так стремится стать узником гетто[112].

Шмерке поселился вместе с Суцкевером, его женой Фрейдке и еще несколькими представителями интеллигенции в переполненной квартире по адресу Немецкая улица, 29. Крук взял его, как и Суцкевера, в бригаду ОШР. Два поэта стали почти братьями, их объединяли не только дружба, поэзия, работа и общий дом, но и понимание того, что они — единственные уцелевшие члены «Юнг Вилне», оставшиеся в гетто. Почти все их друзья и коллеги погибли. Нескольким, например Хаиму Граде, удалось бежать до прихода немцев[113].

Жизнь в гетто, по сравнению с жизнью в бегах, оказалась достаточно стабильной, а значит, Шмерке смог после семимесячного перерыва вновь взяться за перо. Его муза, которой так долго пришлось хранить молчание, запела в полный голос. За прошедшие месяцы Суцкевер успел утвердиться в ранге поэта — лауреата Виленского гетто; Шмерке стал бардом гетто. Стихи Суцкевера воодушевляли местную интеллигенцию. Стихи Шмерке переносили на музыку и исполняли на концертах в театре гетто. Их пели все — в том числе и сам Шмерке.

Стихи Шмерке находятся на тонкой грани между оптимистичным непокорством и лирической скорбью. В гимне, который он написал для молодежного клуба гетто, говорится, что молодые узники подвергаются смертельной опасности, однако все верят в светлое будущее человечества:

Пусть печальны наши песни,Смел и выверен наш шаг,Мы поем, шагая вместе,Нам не страшен грозный враг!Молод каждый, каждый, каждый, если годыВ нем не погасили жар,В новом мире, мире света и свободыСтанет юным тот, кто стар!

Его печальная колыбельная «Тихо, тихо» начинается с глубоко удрученной ноты:

Тихо, тихо, помолчим-каЗдесь, среди могил.Эти страшные цветочкиВраг наш посадил.Темный путь ведет в Понары,Нет назад пути.Папа твой исчез, и счастьяБольше не найти.

Но и эта грустная песня завершается словами надежды на лучшее будущее:

Будут реки течь спокойно,Ты не плачь, ты верь…Папа нам вернет свободу —Спи же, спи теперь.Будут дали голубыеВновь над вольною Вилией,Будет вместо бедНам свободы свет,Нам свободы свет.

Шмерке и Суцкевер оказались единственными поэтами в бригаде ОШР. Остальные представляли собой выборку уцелевшей еврейской интеллигенции: Израиль Любоцкий, преподаватель иврита в светской еврейской школе «Тарбут»; доктор Даниэль Файнштейн, антрополог и социолог (это он говорил, что чтение — оазис в пустыне жизни в гетто); доктор Яков Гордон, специалист по современной западной философии от Спинозы до Бергсона; доктор Дина (Надежда) Яффе, изучавшая историю еврейского радикализма; доктор Леон Бернштейн, математик, обучавшийся в немецких университетах; Ума Олькеницкая, художник-график, бывший директор Музея театра при ИВО; преподаватели Рахела Пупко-Крыньская, Давид Маркелес, Илья Цунзер, Цемах Завельсон и Надя Мац; а также Акива Гершатер, фотограф и лучший в Вильне знаток эсперанто[114].