Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Однако гораздо печальнее перемены рабочей обстановки выглядел новый подход, предполагавший уничтожение «лишних» книг. Руководство Оперативного штаба Розенберга в Берлине официально сформулировало свою позицию 27 апреля 1942 года в распоряжении представителям на местах на Восточном фронте. Основная задача организации — «сбор материала», вторая задача — «уничтожение материала». «Нужно проследить, чтобы то духовное оружие нашего духовного врага, в котором мы не нуждаемся в целях “сбора материала”, было уничтожено. Во многих случаях производить уничтожение будут другие организации, задача штаба Розенберга — обеспечить стимулы и руководство. Под этим имеется в виду освобождение библиотек, магазинов старой книги, архивов, художественных собраний и так далее от тех книг, документов, рукописей, картин, плакатов и фильмов, которые могут быть использованы нашим идейным врагом»[122].

Отделение ОШР в Риге, которому подчинялась виленская группа, прислало конкретные указания касательно того, как распорядиться разными категориями «враждебной литературы». Там говорилось, что материалы на иврите и идише «надлежит полностью уничтожить в том случае, если они не подходят для отправки в Еврейский институт во Франкфурте». То есть выбор был между Франкфуртом и печью. Никаких передач в библиотеку Виленского университета больше не будет[123].

Поль объявил квоту: в Германию отправлять не более 30 % книг и документов. Оставшиеся 70 или более процентов подлежат уничтожению. Шпоркет, как бизнесмен, договорился с местными бумажными фабриками о поставках макулатуры из здания ИВО с оплатой по 19 рейхсмарок за тонну. На фабриках из макулатуры изготавливали целлюлозу, а из нее — чистую бумагу. Уничтожение книг превратилось в мелкое коммерческое предприятие, которое покрывало карманные расходы сотрудников ОШР[124].

Шпоркет с сотрудниками перепоручили евреям-невольникам сортировку материалов на предназначавшиеся для «коллекции» и для «уничтожения». В результате на членов бригады еврейских ученых легла ответственность за подписание или неподписание смертных приговоров сокровищам культуры. В тех редких случаях, когда Шпоркет с коллегами брались сами сортировать материал, они в буквальном смысле смотрели только на обложки и отправляли в Германию те книги, где им больше нравились переплеты[125]. Что парадоксально, наиболее безжалостно обращались с книгами по иудаике на немецком языке — они тотально отсылались на переработку. «Таких у нас уже полно в Риге, сотни тысяч», — рявкнул в пояснение Шпоркет[126].

Крук, как библиотекарь, с содроганием описывает тот момент, когда в начале июня 1942 года книги начали уничтожать: «Рабочие-евреи, занятые этим, буквально рыдают. От одного вида сердце разрывается». Как человек, создававший библиотеки сначала в Варшаве, а потом в Виленском гетто, он в полной мере понимал масштабы этого преступления, равно как и разворачивавшейся на его глазах культурной катастрофы. Он также отметил параллель между судьбой виленских евреев и их книг. «Агония Института изучения идиша оказалась не только долгой и медленной; как и всем здесь, ему суждено окончить жизнь в братской могиле, вместе со множеством других. <…> Братская могила под названием “макулатура” растет с каждой минутой»[127].

Поль же был весьма доволен тем, как гладко проходила виленская операция. В донесении берлинскому начальству он хвастается: «Объекты сортируются еврейской рабочей силой… бесполезные материалы отделяются в виде макулатуры… сортировка в ИВО представляется эффективной мерой, поскольку отменяет необходимость отправки ненужных материалов в рейх»[128].

Предметы культа ждала та же судьба, что и книги. Сотрудники ОШР продали триста похищенных свитков Торы местной кожевенной фабрике, там пергамент пошел на починку подметок немецких армейских сапог. До такой переработки додумался Шпоркет. Еще бы, он же был скототорговцем и кожевником[129].

Калмановичу, человеку религиозному, тяжело было смотреть на осквернение свитков: «Странно в наше время выглядят свитки Торы. Сегодня я видел их в двух разных местах — все поруганные и порушенные. Стоят, прислоненные к стене в углу чердака — стоят нагишом десятки десятков свитков Торы и пророков, большие и малые, любимые и славные — по приказу хозяев. Какой их ждет конец?»[130]

Самым, пожалуй, вопиющим актом вандализма стала осуществленная Полем продажа свинцовых печатных пластин виленского издания Талмуда, выполненного Издательством Ромма — они весили шестьдесят тонн — на переплавку. Свинец пошел на немецкие фабрики по изготовлению оружия. Плавильный цех заплатил Полю по тридцать девять марок за тонну[131].