Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Публичный призыв к объединению евреев в борьбе с немцами был в Москве 1944 года довольно обычным делом. Сталин смягчил политику в отношении национализма и религии, пытаясь тем самым поднять боевой дух населения. Еврейский антифашистский комитет был задуман советским правительством как инструмент объединения евреев СССР и зарубежья в борьбе с нацистской Германией. Во главе его стоял знаменитый еврейский актер Соломон Михоэлс, директор Московского государственного еврейского театра.

Речь Суцкевера выделялась из других не тем, что он сказал, а тем, что опустил. Он единственный из всех выступавших не упомянул имени Сталина. Даже московский раввин вознес хвалу великому вождю и отметил, что «в стране Сталинской Конституции глубоко укоренилась братская дружба между народами». В конце раввин добавил, что «героическая Красная армия, во главе которой стоит Главнокомандующий маршал Сталин, все время бьет врага». Суцкевер воздержался от подобных восхвалений. Как он выразил это позднее, пламенем гетто из него выжгло страх перед всеми правителями. Его уже столько раз убивали, что теперь он может говорить свободно[256].

В Москве слава Суцкевера росла не по дням, а по часам. 15 апреля The New York Times напечатала посвященную ему статью «Поэт-партизан из Виленского гетто утверждает, что нацисты убили 77 тысяч из 80 тысяч». А 29 апреля в «Правде» появился очерк на полполосы, написанный Ильей Эренбургом, самым известным фронтовым писателем в СССР. Эренбург, до войны чуравшийся своих еврейских корней, теперь открыто ими гордился. Его глубоко тронула встреча с еврейским поэтом, узником гетто и партизаном.

В начале очерка, озаглавленного «Триумф человека», Суцкевер представлен читателям «Правды» как герой, который спасал от уничтожения сокровища культуры. «Он привез письма Максима Горького, Ромена Роллана — эти письма он спас от немцев. Он спас дневник слуги Петра Великого, рисунки Репина, картину Левитана, письмо Льва Толстого и много других ценнейших реликвий России».

В очерке приведены слова Суцкевера о страданиях и героизме евреев в Виленском гетто. То был один из очень немногих случаев, когда «Правда» опубликовала подробное описание Холокоста. В конце очерка Эренбург вновь обращается к спасению культурных ценностей и тут же обрисовывает еще одну ипостась образа Суцкевера: «У поэта Суцкевера были в руке автомат, в голове — строфы поэмы, а на сердце письма Горького. Вот они, листки с выцветшими чернилами. Я узнаю хорошо знакомый нам почерк. Горький писал о жизни, о будущем России, о силе человека… Повстанец Вильнюсского гетто, поэт и солдат спас его письма, как знамя человечности и культуры»[257].

Эренбург показывает Суцкевера не только борцом, не только поэтом, но прежде всего — спасителем достояния культуры.

По всему СССР евреи читали этот очерк с гордостью. Десятки людей прислали Суцкеверу письма со словами восхищения — это были и бойцы Красной армии, и эвакуированные в Среднюю Азию, и интеллигенты. После этой публикации Суцкевер стал подлинной знаменитостью, его стали приглашать на приемы и собрания русских литераторов. У него состоялась личная встреча с величайшим в стране поэтом Борисом Пастернаком — на ней они читали друг другу свои стихи. Пастернак, себя евреем не считавший, все же немного помнил с детства идиш[258].

Пока Суцкевер грелся в лучах признания и славы, Шмерке Качергинский продолжал терпеть тяготы лесной жизни, оставаясь одиноким летописцем бригады имени Ворошилова. Чем больше он общался с бойцами-евреями, тем отчетливее приходил к неутешительному выводу, что советское партизанское движение насквозь пропитано антисемитизмом. Он записал в дневнике: «Если партизану-нееврею случается провиниться, его наказывают несколькими днями ареста, а партизану-еврею за то же самое грозит расстрел. Бойцам-евреям приходится быть особенно осторожными по ходу боевых операций, чтобы кто-то из своих не выстрелил им в спину. Евреев [бежавших из гетто] часто расстреливали по обвинению в том, что они… немецкие шпионы»[259].

Шмерке задавался вопросом: возможно ли, что советское правительство, коммунистическая партия, штаб партизанского движения не знают о том, как к евреям и представителям других национальных меньшинств относятся в лесах? Невозможно. Значит, они это либо терпят, либо поддерживают, либо поощряют. Так у Шмерке возникли первые серьезные сомнения по поводу безупречности советской системы.

2 июня 1944 года Шмерке перевели из бригады имени Ворошилова в литовскую «вильнюсскую» бригаду, где половину бойцов составляли евреи (вторая половина была смешанной: литовцы, поляки, белорусы и русские). Следующие полтора месяца стали самыми счастливыми в партизанской жизни Шмерке. Он был членом подрывного отряда: они пускали под откос поезда, уничтожали рельсы и склады, перерезали телефонные провода. Он проходил через города и села Белоруссии, в которых побывал два с половиной года назад в облике глухонемого поляка. Теперь он был гордым еврейским партизаном — борцом с оружием в руках[260].