Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Более сочувственно к его просьбе отнеслись в Американской комиссии по защите и спасению памятников истории и искусства в зоне военных действий — сокращенно она именовалась комиссией Робертса. Ее уполномоченный советник Джон Уокер призывал к терпению: «Это сопряжено со сложными юридическими и дипломатическими вопросами». Вот только чем-чем, а терпением Вайнрайх не отличался. ИВО был его детищем, а он — единственным уцелевшим родителем[344].

Конкретные сведения о состоянии виленского ИВО и его собрания были крайне скудными, однако после получения неожиданного послания от Аврома Суцкевера у Вайнрайха вновь затеплилась надежда.

Суцкевер увез в Москву целые кипы документов, извлеченных из бункера на Шавельской улице. Он вложил в операцию по спасению этих сокровищ столько душевных сил, что с некоторыми из уцелевших материалов был не в силах расстаться. Шмерке и Аба Ковнер просили прислать находки обратно — или предоставить хотя бы копии, но Суцкевер так этого и не сделал[345].

И тут у Суцкевера внезапно возникла возможность отправить документы Вайнрайху в Нью-Йорк. В декабре 1944 года он дал интервью московскому корреспонденту New York Post Элле Уинтер. В нем он говорил про ИВО, про Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга, про героизм «бумажной бригады» и недавние находки в Вильне. Заметив ее крайне эмоциональный отклик, Суцкевер попросил Уинтер — она как раз должна была возвращаться в Нью-Йорк — отвезти конверт с материалами Максу Вайнрайху: он, как объяснил Суцкевер, единственный из всех директоров остался в живых и возродил институт в Америке. Уинтер согласилась.

Суцкевер положил в конверт документ из архива Семена Дубнова, экземпляр «Гето эйдиес» («Новостей гетто»), официальный бюллетень администрации Виленского гетто, еще несколько бумаг. Он не знал ни адреса, ни телефона Вайнрайха, а потому дал Уинтер следующие указания: «Отнести пакет по адресу Восточный Бродвей, 183, в редакцию еврейской газеты “Дер тог” (“День”) — там кто-нибудь сообщит телефонный номер Макса Вайнрайха. Позвоните ему оттуда, подождите. Никому другому пакет не отдавайте, даже не упоминайте о нем. Позвоните и ждите — и да благословит вас Бог»[346].

Уинтер выполнила все указания Суцкевера, реакция Вайнрайха оказалась именно такой, как Суцкевер и ожидал. Директор ИВО попросил Уинтер никуда не уходить, он приедет незамедлительно. Вайнрайх забрал конверт, а вместе с ним — короткую записку от Суцкевера: «Посылаю свои приветы из нашей разрухи. Мать вашей жены прожила в гетто почти все два года его существования. В августе 1943-го умерла в собственной постели — лучшего конца в гетто быть не может. <…> Мне удалось спасти часть вашего архива и библиотеки. В земле сохранилось не все. Писать сложно. Сердце готово разорваться»[347].

После этого послания восстановилась связь между двумя людьми, которые раньше были учеником и учителем. Вайнрайх стоял во главе детской еврейской организации «Ди бин» («Жук»), в которую входил Суцкевер, а через несколько лет Вайнрайх стал учить его старинному идишу, чтобы Суцкевер смог писать стихи на «шекспировском» языке. Теперь, после Холокоста, ученик сообщал учителю, что спрятал его личную библиотеку и архив в гетто и приглядывал за его тещей Стефанией Шабад. Суцкевер скрыл правду о ее судьбе — возможно, из сострадания к своему корреспонденту. Стефания Шабад не умерла в гетто в своей постели. Она была вывезена в лагерь смерти Майданек[348].

Вайнрайх знал из сообщений в прессе, что часть виленского собрания ИВО спасена. И вот теперь, в январе 1945 года, фрагменты этого собрания оказались у него в руках. Вернувшись в здание ИВО на 123-й Западной улице, он пригласил к себе в кабинет трех руководителей института: старшего библиотекаря Менделя Элкина, историка Якова Шацкого и председателя научной коллегии ИВО педагога Лейбуша Лерера — все они были иммигрантами из Восточной Европы. Он развернул пакет, и все четверо дотронулись до страниц, ставших, по словам Суцкевера, «окровавленным отражением их душ». Они склонили головы и утерли слезы.

Отвечать на записку Суцкевера Вайнрайх не стал. Он понимал, что, если написать в Москву, органам тут же станет ясно, что известный поэт из Вильны общается с американцами. Для Суцкевера это могло обернуться серьезными проблемами. Поэтому Вайнрайх пошел на то, на что, при сложившихся обстоятельствах, пойти было тяжелее всего. Он промолчал и стал выжидать.

По мере того как туман войны рассеивался, в ИВО от выживших в Виленском гетто все чаще поступали обескураживающие сведения. Все сотрудники института были убиты. Никто — буквально никто из тех, кто работал в ИВО и находился в Вильне на момент прихода немцев, — не выжил. Вайнрайх остался один. Осознавать это было мучительно.