Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Шмерке и Суцкевер с самого начала исходили из того, что Польша станет для них промежуточной остановкой. С другой стороны, евреям здесь жилось куда вольготнее, чем в советской Литве: существовали газеты, книги и театр на идише, легально функционировали еврейские политические движения (сионисты всех мастей, бундовцы и коммунисты); единая организация под названием Центральный союз евреев Польши представляла общину как в стране, так и за рубежом. При этом антисемитские настроения и нападения на евреев оставались обычным явлением, как это было и в довоенные годы. Оба поэта хотели начать новую жизнь. Они мечтали осесть в Соединенных Штатах или в Земле Израиля. В тот же день, когда было написано письмо Вайнрайху, Суцкевер отправил еще одно, своему брату Моше в Тель-Авив, и попросил получить для него иммиграционное удостоверение в Палестину, находившуюся под британским управлением[427].

В Польше Шмерке сменил политические убеждения и стал социалистом-сионистом, открыто и непримиримо порвав с коммунизмом. Он устроил настоящую бучу на заседании Союза еврейских писателей и журналистов в Польше, объявив, что в СССР систематически преследуется и ликвидируется культура на идише — там у нее нет будущего. Присутствовавшие на собрании коммунисты страшно разгневались и потребовали вывести Шмерке из состава правления (но не преуспели). Упрямый поэт стал редактором газеты социалистов-сионистов «Ундзер ворт» («Наше слово»).

Для Шмерке борьба за создание еврейского государства в Палестине стала вопросом выживания и сохранения собственного достоинства. Борьба эта виделась ему продолжением тех битв, которые вели в лесах евреи-партизаны, и он рвался принять в ней участие[428]. С обычной пылкостью любого новообращенного в политику он написал гимн сионистов-первопроходцев, который стал любимой песней всех выживших:

Сломить не смогли нас Освенцим, Понары,Майданек и гетто, морозы и зной,Мы телом сильны и душою не стары,Как прежде, винтовка у нас за спиной.Готовы, готовы мы рушить преграды,Оковы, оковы на нас не надеть,Халуцим, халуцим, сметем мы преграды,В священной борьбе мы должны преуспеть.Пусть мы рождены, чтобы жить полной жизнью,Пока мы, как прежде, стоим на краю,Халуцим, готовы мы в жертву ОтчизнеОтдать свою молодость, силу свою.Шалом вам, евреи, в краю том далеком,Шалом тем, с кем рядом беда и нужда, —Халуцим, мы тоже вернемся к истокам,Всечасно, всечасно стремимся туда![429]

Но писать и петь песни про первопоселенцев было куда проще, чем в действительности добраться до Палестины. Легальная иммиграция была строго ограничена британскими властями, нелегальная представляла не меньшие трудности, поскольку власти перехватывали многие суда «Брихи» и отправляли пассажиров либо обратно в Европу, либо в лагеря для интернированных на Кипре. Поскольку перспективы в Палестине и Польше оставались крайне туманными, Суцкевер и Шмерке видели в Нью-Йорке очень привлекательную альтернативу — по меньшей мере на первое время.

Суцкевер был убежден, что у него все шансы получить американскую визу. В Бостоне недавно скончался его дядя и оставил его матери наследство. У него были официальные документы из Вильно с подтверждением родства с матерью и того факта, что она была умерщвлена в гетто. Он вооружился переводом этих документов на английский, их заверил нотариус американского посольства в Москве. Суцкевер рассчитывал, что законное право на получение наследства американского дядюшки облегчит ему получение американской визы[430].

О вмешательстве Вайнрайха Суцкевер просил не только для себя, но и для Шмерке. «Он не меньше моего сделал для спасения этих сокровищ».

Вайнрайх откликнулся телеграммой: «Получил два ваших письма. Получил и предыдущие отправления. Сделаю все в своих силах, чтобы вам помочь. Всего наилучшего вам троим [имелись в виду Суцкевер, его жена и годовалая дочь], а также Качергинским»[431].