Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Пересечение польско-чехословацкой границы оказалось самой простой частью плана Плонского. Он знал, что между пограничными патрулями есть зазоры. Кроме того, у него были поддельные чехословацкие документы. Но едва он окажется за границей, его акцент и плохой чешский немедленно выдадут в нем иностранца — и это в стране, где он довольно слабо ориентируется и где коммунистический режим все жестче контролирует все внутренние дела. План его выглядел так: Суцкевер в оговоренную дату сядет на поезд Варшава — Париж, Плонский встретится с ним на вокзале в Праге — поезд делает там короткую остановку. Плонский передаст ему два чемодана в окно вагона. Действовать нужно четко и быстро.

Плонский переправил чемоданы через границу, переночевал в Братиславе, получил там деньги от командира «Брихи» и поездом поехал в Прагу. Он предпринимал всевозможные предосторожности: сошел с поезда на окраине города, а не на центральном вокзале, дал таксисту ложный адрес. Это оказалось не зря: через несколько минут после того, как он разгрузил вещи и спрятался на крыше дома, возле которого вышел, он увидел, что такси возвращается, а в нем сидят двое полицейских.

Ночь Плонский провел на крыше, а утром отправился в пражское отделение «Ха-шомер ха-цаир», руководитель которого предложил на несколько дней спрятать чемоданы в синагоге рядом с вокзалом. Настал оговоренный день, на вокзале было полно людей — и полиции. Подошел поезд на Париж из Варшавы, Плонский увидел голову Суцкевера, высунувшегося из окна. Плонский подошел к вагону с чемоданами, собираясь передать их в окно, но тут на его подозрительные действия обратил внимание полицейский. Плонский как раз забрасывал чемодан внутрь, когда его схватили за одежду. Плонский вырвался и сам прыгнул в окно. Ему удалось обменяться несколькими словами с Суцкевером и соскочить с противоположной стороны вагона. Он ринулся в подземный переход и скрылся в толпе пассажиров на другой платформе. Изумленный полицейский поднялся с земли, но ничего предпринять не успел. Поезд на Париж, дав гудок, тронулся, преступник исчез. Операция завершилась успешно.

Когда вечером Плонский вернулся в укрытие «Брихи», товарищи задали ему вопрос, что именно он делает в Праге. Он улыбнулся и ответил: «Вношу свою лепту в еврейскую историю»[436].

Глава двадцать шестаяПариж

Шмерке и Суцкевер с восторгом вдохнули свободный воздух Парижа. В отличие от разбомбленных Лодзи и Варшавы Париж сохранил множество памятников искусства и архитектуры, открытых для их жадных глаз. Кроме того, здесь кипела еврейская культурная и политическая жизнь и активно действовала ассоциация виленских евреев, предложившая профинансировать публикацию их книг. Под эгидой ассоциации Суцкевер опубликовал свои воспоминания о Виленском гетто (годом раньше они вышли в Москве), а Шмерке — собрание песен гетто. Благодаря помощи «Джойнта» и «посылкам помощи» из ИВО поэты смогли улучшить свои жилищные условия и обновить гардероб. При этом оба считали Париж очередным перевалочным пунктом. Куда дальше ляжет их путь, пока было неясно.

Прибыв в Париж в конце ноября 1946 года, Суцкевер написал Максу Вайнрайху и подтвердил свое желание обосноваться в Нью-Йорке: «Думаю, это важно для ИВО, который, как видите, стал частью моей жизни». Вайнрайх призвал его к терпению и связал с официальным представителем ИВО в Париже Гершоном Эпштейном. После первой их встречи Эпштейн доложил: «Он показал мне спасенные им материалы — письма известных лиц, сокровища виленских библиотек ИВО и Страшуна, старинные религиозные книги. <…> Он спас дневники и многое-многое другое. Материалов на много ящиков»[437].

Переписываясь с Вайнрайхом, Суцкевер одновременно рассматривал возможность отправки спасенных материалов в библиотеку Еврейского университета в Иерусалиме. Своими сомнениями он делился с ближайшим американским другом, поэтом Ароном Гланц-Лейлесом: тот считал, что отправлять материалы в Иерусалим нецелесообразно. Лейлес добавляет, что мнение его разделяют корифеи американской литературы на идише Х. Лейвик и Йозеф Опатошу. «Здесь эти сокровища окажутся среди живых евреев и будут иметь живую ценность. В Иерусалимском университете они, при нынешнем положении дел, станут реликвиями, и отношение к ним будет далеко не братским и не теплым»[438]. Суцкевер принял это предупреждение близко к сердцу.