Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Потому на протяжении нескольких лет Шмерке молчал. А когда наконец упомянул о своем участии в контрабанде в мемуарах, опубликованных в 1949 году, еврейские коммунисты напустились на него с удвоенной яростью: «Он обокрал государственный музей, в котором был назначен хранителем. СССР платил ему зарплату, чтобы он охранял музейное собрание, а он потихонечку его “спасал” без малейшего понятия о чести, этике и лояльности. Действия свои он оправдывал, проводя бессовестное сравнение между советским и нацистским. <…> Понятное дело, что бесчестность всех этих качергинских заставила государственные органы с подозрением отнестись к потенциальным шмерке, которые, возможно, еще остались на территории страны, и это нанесло значительных вред советским евреям»[453].

Именно в силу всех этих соображений и соблюдалось общее правило, что ИВО не будет разглашать факт получения от Шмерке и Суцкевера виленских материалов[454]. В первой половине 1947 года в «ИВО ньюз» было лишь в самых общих словах упомянуто, что в распоряжении института находятся документы из довоенного виленского ИВО, которые удалось спасти. Не было никаких пояснений на предмет, кто их спас и как они оказались в Нью-Йорке. Большое число виленских документов из гетто было показано на выставке «Евреи Европы в 1939–1946 годах», состоявшейся в Нью-Йорке в марте – апреле 1947 года, однако опять же не давалось никаких пояснений, откуда они получены[455]. В вопросе о документах из гетто Вайнрайх проявлял особую деликатность. Он знал, что законных прав ИВО на них предъявить не может, поскольку в годы существования гетто виленский ИВО уже не функционировал. Единственным законным обладателем материалов о гетто мог считаться Еврейский музей в Вильнюсе – советское государственное учреждение.

К августу 1947 года в ИВО была переправлена подавляющая часть материалов, которые Шмерке и Суцкевер тайком провезли через всю Европу, и руководство ИВО вернулось к вопросу о том, чтобы подготовить сообщение для прессы об их спасательной операции[456]. Было решено действовать осмотрительно и заручиться согласием Суцкевера на то, чтобы рассказать часть истории – в одной фразе.

В редакционной статье в выпуске «ИВО ньюз» за сентябрь 1947 года сообщалось, что в институте теперь находятся три выдающихся дневника: Теодора Герцля за 1880-е годы, Зелига Калмановича и Германа Крука из Виленского гетто. В статье отмечалось: «Как они попали в ИВО – это отдельная драматическая история, которую мы подробно расскажем в другой раз». При этом на одной из внутренних страниц того же выпуска, достаточно далеко от редакционной статьи, была опубликована фотография Суцкевера и Шмерке в Виленском гетто с подписью восьмым кеглем: «Два поэта-идишиста и группа деятелей культуры, которые работали в виленском ИВО при немецкой оккупации и спрятали сокровища культуры, в том числе принадлежавшие ИВО, в гетто, рискуя собственными жизнями. После войны они извлекли их на свет»[457].

Читателю, способному сопоставить два факта (статью на первой странице и подпись к фотографии на седьмой) становилось ясно, что дневники спасены именно Суцкевером и Шмерке.

В подписи не упоминалось о существовании Еврейского музея, о том, что Суцкевер и Шмерке были его директорами, что они контрабандой вывезли из СССР музейные экспонаты (в том числе три ценнейших дневника).

Вопрос был настолько деликатным, что возникла дискуссия даже по поводу того, как назвать этот корпус документов. «Собрание Суцкевера – Качергинского» стало бы прямым указанием на то, что именно они незаконно вывезли материалы из СССР. Не назвать собрание в честь его спасителей значило бы отказать им в самом элементарном признании. Шмерке настаивал: «Я считаю, что формулировка Вайнрайха, “Архив Суцкевера – Качергинского в ИВО”, является для нас абсолютным минимумом. Нельзя позволить, чтобы всякие Бейлисы нас терроризировали»[458]. В итоге собрание получило название «Суцкевера – Качергинского», но громкого торжества так и не состоялось[459].

Почти все материалы уже находились в Нью-Йорке, а Шмерке и Суцкевер по-прежнему маялись в Париже, дожидаясь американских виз. Месяц за месяцем никаких реальных подвижек не происходило, и Суцкевер уже начал сомневаться, что вообще получит вожделенную визу. И Вайнрайх, и Гланц-Лейлес по этому поводу хранили молчание: им попросту нечего было сообщить, поэтому Суцкевер все чаще задумывался о Палестине. Мысль о том, чтобы там обосноваться, родилась у него уже довольно давно[460].