Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Крук обнаружил библиотечный фонд в полном беспорядке. Каталожные карточки увез Поль. Круку с сотрудниками предстояло составлять новый каталог с нуля. Поначалу он исходил из того, что задача его – спасти собрание и поработать его хранителем до конца войны. Он и представить не мог, что толпы перепуганных смятенных людей, которые ищут местечко для сна на полу и кусок хлеба, психологически будут способны читать. Однако, когда 15 сентября библиотека начала выдачу, узники гетто «набросились на книги, как мучимые жаждой ягнята». «Даже те ужасы, которые они испытывали, не могли их остановить. Они не могли отказаться от печатного слова». Крук назвал это «книжным чудом в гетто»[53].

Крук быстро заполнил штат библиотеки лучшими из оставшихся в живых профессионалов; тут были ученый Зелиг Калманович, заместитель директора ИВО; Хайкл Лунский из Библиотеки Страшуна; Белла Захейм, заведующая Виленской детской еврейской библиотекой, и ее заместительница Дина Абрамович; доктор Моше Геллер, преподаватель учительской семинарии для школ с преподаванием на идише, и другие.

Калманович, научный сотрудник ИВО, стал заместителем Крука и вошел в состав секретариата библиотеки из трех человек. (Третьей стала секретарша Крука Рахель Мендельсон.) У двоих мужчин были совершенно противоположные взгляды на мир. Крук был социалистом, Калманович – нет. Претерпев множество идейных метаморфоз, он теперь считал себя сионистом и верующим. При этом характеры у них были похожие, а в профессиональном смысле они дополняли друг друга. Калманович был эрудитом, обучался в немецких университетах, защитил докторскую диссертацию в Петрограде. (Один из друзей однажды сказал про него: «Если в комнату вошел Зелиг, энциклопедия больше не нужна».) Крук же был профессиональным библиографом и библиотекарем. Однако, если отставить в сторону идейные разногласия, оба были образцами вдумчивой интеллигентности и преданности общему делу в интересах еврейской культуры.

Хайкл Лунский, директор Библиотеки Страшуна, играл в библиотеке гетто более скромную роль. Его подкосили заключение и убийство Прилуцкого, и ему не хватало душевных сил заниматься умственной деятельностью. Крук сделал его ответственным за выдачу книг – он работал непосредственно с читателями[54]

.

Крук был талантливым организатором и администратором, сосредоточенным, целеустремленным. Калманович – человеком большой нравственной силы, его называли «пророком гетто». Оба были полностью преданы миссии библиотеки: укреплять моральный дух и чувство собственного достоинства узников.

А что Шмерке Качергинский, неуемный бонвиван, трубадур и бард-левак? Где он находился во время всех этих событий? Шмерке с женой Барбарой участвовали в мучительном марше в гетто, таща на себе зимнюю одежду, постельное белье и кухонную утварь. Они приютились в переполненной квартире в Лидском переулке вместе с Суцкевером, его женой Фрейдке и несколькими представителями интеллигенции. Однако сразу же после первой немецкой акции (15 сентября), в ходе которой было схвачено и вывезено 3500 узников, Шмерке решил, что нужно спасаться из смертоносной ловушки, которая носит название гетто. Он попытает счастья на воле. Шмерке отрастил усы, снял очки в круглой оправе, чтобы сделаться похожим на поляка или белоруса, и солнечным сентябрьским утром они со светловолосой Барбарой выскользнули из гетто вместе с рабочей бригадой, направлявшейся на стройку. Оказавшись на свободе, они отбились от группы и сорвали с одежды звезды Давида. Шмерке мог сойти на нееврея – главное было не раскрывать рот. А вот первое же произнесенное слово его бы выдало. Он говорил с отчетливым еврейским акцентом.

Шмерке с Барбарой двинулись на запад, к дому друга-литовца, жившего в Закретском лесу. Доберутся – продумают следующий шаг. Когда они пробирались сквозь чащу, Барбара – она страшно боялась, что в них признают беженцев из гетто, – неосторожно брякнула: «Если бы не ты, я бы со своей арийской внешностью и отличным польским запросто сошла бы за польку и спаслась».

Слова эти обрушились на Шмерке тонной кирпича. Барбару он встретил, когда она была оголодавшей бездомной, бежавшей осенью 1939 года от немцев из Белостока. Он заботился о ней, кормил, ввел в круг своих друзей, помог восстановить душевное равновесие – и вот она откровенно жалеет о том, что они вместе. «Если бы не ты, я бы спаслась». Шмерке встал как вкопанный, глянул на жену и, не сказав ни слова, повернулся и зашагал в противоположном направлении, обратно к Вильне. Барбара его не окликнула, он не обернулся. Больше они никогда не виделись. Шмерке не простил Барбаре ее слова даже после того, как немцы обнаружили ее укрытие и отправили в Понары на расстрел – это произошло год с лишним спустя. А про этот случай он не рассказывал никому, кроме самых близких друзей[55].