Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Несмотря на все эти преимущества, здание ИВО не слишком высоко котировалось как место работы. В отличие от завода или склада тут нечего было украсть, а потом продать. Вокруг одни книги, а на них какой спрос? Не было коллег-христиан, у которых можно приобрести еду в обмен на деньги или ценности. Шмерке вспоминает, как над ним подтрунивал приятель, работавший в другом месте: «Нас на работе время от времени поколачивают. Но проще пережить удар прикладом или сапогом на сытое брюхо, чем работать голодным, когда кружится голова и крутит желудок»[140]. Многие из простых рабочих, занимавшихся переноской или упаковкой, просили отдел трудоустройства администрации гетто перевести их на более хлебное место.

Что до членов «бумажной бригады», которые все поголовно были книгофилами, они платили эмоциональную цену за свой труд: ощущали ответственность за отправку тысяч книжных томов на уничтожение, разрушение коллекций своего любимого ИВО. Когда Герман Крук предложил Рахеле Крыньской эту работу, она согласилась не сразу – боялась, что не сможет смотреть, как с книгами обращаются, будто с мусором. Крук и сам не мог привыкнуть к этому зрелищу даже через год после гибели первых книг: «При виде этого сердце разрывается от боли. Сколько ни привыкай, смотреть на уничтожение спокойно не хватает нервов»[141].

Каждое утро «бумажная бригада» собиралась в девять утра у ворот гетто и колонной по три, с бригадиром Цемахом Завельсоном во главе, двигалась по улицам города – прямо по проезжей части, поскольку ходить по тротуарам евреям не разрешалось. На работу и с работы их не водили ни немцы, ни литовцы, однако все знали, что если кто-то исчезнет, суровая кара ждет всю бригаду. Дорога до здания ИВО пешком занимала пятнадцать-двадцать минут и шла мимо дома, где Рахела Крыньская жила до войны. Она видела, что на воротах по-прежнему висит табличка с ее фамилией. И ей каждый раз казалось, что она читает эпитафию на собственной могиле[142].

Здание ИВО находилось в тихом зеленом жилом районе, вдали от шумного центра и грязного перенаселенного гетто. Задания на день Шпоркет давал необременительные, их можно было выполнить за два-три часа. Однако у хозяев из ОШР и невольников-евреев был общий интерес не спешить. Немцы не хотели уезжать из Вильны на новое место, ближе к линии фронта. У некоторых в Вильне завелись подружки, работавшие секретаршами или ассистентками при немецкой армии, гражданской администрации и в других организациях. Шмерке записал в дневнике: «Шефер хочет одного – чтобы мы суетились при появлении гостей и других посторонних, дабы продемонстрировать, что работа идет»[143].

Утренние часы, как правило, проходили без происшествий. Самое интересное начиналось, когда немцы удалялись на долгий обеденный перерыв. Охранник-поляк Вирблис тоже шел заниматься своими делами, работников оставляли без присмотра. Тогда они бросали работу: в теплую погоду валялись на лужайке перед зданием ИВО, принимали душ в подвале или попросту беседовали[144].

Одним из излюбленных развлечений в обеденное время было чтение. На этот предмет у каждого невольника была припрятана собственная стопка, в уголочке или среди большой груды. Рахела Крыньская впоследствии вспоминала, каким пронзительным переживанием было чтение в здании ИВО и какая тесная связь устанавливалась между читателем и книгой. «Кто знает? Может, мы читаем свою последнюю книгу. Да и книгам, как и нам, грозила смертельная опасность. Для многих из них мы стали последними читателями»[145].

В обед члены «бумажной бригады» часто собирались в одном из помещений и слушали выступления Суцкевера и Шмерке. Суцкевер декламировал стихи любимых поэтов, писавших на идише: Х. Лейвика, Арона Гланц-Лейлеса, Иегоаша, Якоба Глатштейна. Шмерке рассказывал истории и анекдоты, читал свои новые стихи – зачастую стоя на столе, вокруг которого собирались остальные. Он оставался душой компании. Крыньская слушала и вязала свитер. Впоследствии вспоминала: «Стихи подарили нам много часов забвения и утешения». В спокойные моменты Шмерке и Суцкевер писали в здании ИВО свои «стихи гетто», хотя, строго говоря, здание находилось за пределами гетто.

Были и другие дела. Доктор Даниэль Файнштейн, популярный лектор, делал заметки для выступлений; Ума Олькеницкая, художница, рисовала иллюстрации, в том числе – эскизы декораций для театра гетто; Илья Цунзер, занимавшийся разбором музыкальной коллекции ИВО, читал ноты с листа: он утверждал, что «слышит» их так же, как если бы находился на концерте.

Рахеле работа в ИВО под немецкой оккупацией впоследствии представлялась своего рода потерянным раем – то был единственный период за всю войну, от которого у нее остались воспоминания о радости, гуманности и достоинстве. Это единственное место, откуда видно было небо и деревья и где благодаря стихам можно было вспомнить, что в мире осталась красота[146].