Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

На момент отцовской смерти Ганс был тринадцатилетним мальчиком. Образ этого юного существа, читающего кадиш у могилы Теодора Герцля, произвел неизгладимое впечатление на всех, кто присутствовал на похоронах еврейского национального лидера или читал про них. Ганс вырос в Англии, учился в Кембридже, но места в жизни так себе и не нашел. Его мучило то, что его воспринимают только как сына Теодора Герцля, он считал себя неудачником. Ганс впал в депрессию, наделал долгов. В 1924 году, в тридцатитрехлетнем возрасте, он крестился в баптистской церкви – по собственным словам, чтобы обрести полную независимость от отца. Впоследствии перешел в католицизм. Сионисты и британские евреи отвернулись от него, оборвали все связи. Ганс был одинок, беден, озлоблен и ожесточен. Последним его якорем в жизни была сестра Полина. Потом она заболела и умерла. В день ее похорон он покончил с собой[174].

Дневник достался Гансу от отца, и Ганс указал, что дневник надлежит продать за несколько десятков фунтов, чтобы расплатиться с долгами. Душеприказчиком Ганса оказался английский журналист-еврей Джозеф Лефтич, один из немногих членов еврейской общины, кто поддерживал с Гансом отношения после смены веры. Помимо прочего, Лефтич обожал читать литературу на идише и был членом ИВО. Впоследствии он стал первым крупным переводчиком с идиша на английский и составителем антологий. Случилось так, что один из руководителей ИВО, Залман Рейзен, вскоре после самоубийства Ганса проезжал через Лондон, направляясь в Вильну после поездки в США с целью сбора денег. Рейзен встретился с Лефтичем, и тот рассказал ему про дневник. Рейзена так изумила эта находка и так вдохновила возможность поднять престиж ИВО, что он буквально подскочил на стуле и воскликнул: «Эта рукопись должна принадлежать ИВО!» Он предложил приобрести ее немедленно за сумму, указанную в завещании Ганса, – и даже не потрудился посоветоваться с виленскими коллегами. Лефтич дал согласие, Рейзен подписал договор, заплатил аванс, положил дневник Герцля в карман пальто и увез в Вильну.

Засим последовала склока. Лидеры сионистов, проживавшие в Вене, страшно разгневались из-за того, что дневник попал в организацию, которая занимается идишем, а члены ее относятся к их движению либо с равнодушием, либо даже враждебно. Они стали писать письма в ИВО, заявляя, что Ганс не имел права продавать дневник отца. Эта записная книжка – часть литературного наследия Теодора Герцля, которым теперь распоряжается банкир из Вены Мориц Рейхенфельд. Венские сионисты грозились подать на ИВО в суд. Однако ИВО отказался расторгать сделку, если его не принудят к этому решением суда.

Когда угрозы не возымели действия, сионисты прибегли к дипломатии. Штаб-квартира движения в Вене попросила сионистов из Вильны встретиться с руководителями ИВО и попытаться на них воздействовать. На этой встрече виленские сионисты, которыми руководил доктор Яков Выгодский, выдвинули тезис, что все дневники Герцля предпочтительнее хранить в одном месте. Эту записную книжку надлежит присоединить к другим дневникам Герцля, которые находятся в Еврейском университете в Иерусалиме. Кроме того, сионисты отметили, что, по сути, изучение наследия Герцля не относится к основным научным занятиям ИВО. Судя по всему, виленские сионисты предложили денежную компенсацию, чтобы возместить расходы ИВО и, возможно, подсластить пилюлю.

ИВО, однако, ответил, что в сферу интересов института входят все еврейские дела, в том числе история Теодора Герцля. Не стали его сотрудники скрывать и того, что обладание дневником важно для ИВО с точки зрения престижа. Молодой институт (основанный в 1925 году) тем самым становился одним из важнейших еврейских хранилищ в мире. После полутора лет нерегулярных встреч сионисты сдались[175].

Дневник – в нем в основном описаны книги, которые Герцль читал в этот период, – многое дает для понимания образа мыслей человека, который впоследствии стал частью истории. Из дневника следует, что в ранние годы Герцль был достаточно ассимилированным евреем и даже сторонником ассимиляции. Будущий отец еврейского государства гордился тем, что он немецкий гражданин. Он сурово критиковал французских писателей, в том числе Эмиля Золя, за их «борделлетристику» и отмечал, что «немцы пишут лучше».

Герцля глубоко возмутил антисемитский трактат Евгения Дюринга «Еврейский вопрос как вопрос о расовом характере и о его вредоносном влиянии на существование народов, на нравы и культуру», где утверждалось, что евреи непоправимо ущербны и их следует удалить из всех сфер общественной жизни: образования, печати, бизнеса и финансов. Молодой венский студент-юрист приходит к совершенно «несионистскому» выводу, что евреям надлежит полностью слиться с окружающим их обществом. Если не будет разницы между евреями и немцами, никто не сможет вычислить еврея и подвергнуть его дискриминации. «Слияние западных рас с так называемыми восточными расами на основе общей гражданской религии – вот оптимальное решение!» – гласит одна из ранних записей в дневнике.