Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Ковнер тем временем разыскивал документы, рассказывавшие историю ФПО, которую он раньше возглавлял. В груде мусора во дворе дома № 6 по улице Страшуна он обнаружил экземпляр последней листовки организации от 1 сентября 1943 года: «Евреи, готовьтесь к вооруженному сопротивлению!» «Я прочитал ее, и глаза воспалились сами собой. Не потому, что я видел свой почерк или потому, что это был мой приказ, отданный моим голосом. И не потому, что я только что вытащил собственную жизнь из пепла, а потому, что меня вновь хлестнула по лицу умолкшая боль тех дней. Никто и никогда не сможет полностью постичь суть этой боли»[281].

Квартира Шмерке и Суцкевера в доме № 15 по проспекту Гедимина быстро заполнялась материалами. Навестивший их корреспондент одной из газет так описал эту сцену: в комнате повсюду стопки переплетенных в кожу книг, потемневших от сырости и старости. Вдоль стены составлены рядами свитки Торы. На полу – пачки рукописей, на письменном столе – поцарапанная гипсовая статуя, одна рука отломана. Шмерке и Суцкеверу почти негде было спать.

Ночью, в темноте, в комнате делалось жутковато. Ты будто бы спал на кладбище среди надгробий и разверстых могил[282].

Глава семнадцатаяМузей, каких еще не было

В первые несколько месяцев после освобождения Вильны музей в квартире у Шмерке и Суцкевера служил импровизированным общинным центром для выживших, вернувшихся евреев и тех, кто служил в Красной армии. Здесь собирались по вечерам, рассказывали свои истории, делились надеждами, давали советы, обменивались сведениями. Другого еврейского адреса в городе не было. Уроженцам Вильны город казался опустевшим. Шмерке вспоминал, как до войны гулял по выходным по Завальной в окружении толпы друзей. А теперь, проходя тем же путем, он видел одни незнакомые лица. Он начал составлять списки погибших друзей, дополняя их биографическими сведениями, датами и обстоятельствами смерти[283].

Они договорились с почтовыми отделениями, что все письма, пришедшие евреям и не востребованные, будут передаваться в музей (большинства получателей уже не было в живых). Нойме Маркелес, секретарь музея, вывешивал письма на доске объявлений, чтобы выжившие могли отыскать родных и близких, посылал отправителям подтверждения, что письма получены. В музее даже проходила раздача бесплатных обедов. Инициативная группа (Шмерке, Суцкевер и Аба Ковнер) рассчитывала передать эти функции городскому еврейскому комитету, как только состав его будет утвержден властями. А пока по городу распространялись слухи, что еврейский комитет уже существует и находится в квартире у Шмерке и Суцкевера[284].

2 августа инициативная группа организовала встречу примерно шестидесяти евреев-партизан – им было предложено стать собирателями для новорожденного музея. Это было первое еврейское собрание в освобожденной от нацистов Вильне. Суцкевер выступил с прочувствованным словом:

Здесь собрались последние уцелевшие евреи, те, кто выжил. К нашему городу сейчас прикованы глаза всего мира. Виленское гетто известно повсюду. <…> Илья Эренбург пишет про Ицика Витенберга, русские поэты сочинили стихотворение в его честь. <…> Чтобы вернуть очарование Вильны, чтобы вернуть к жизни самих себя, мы должны, сидя на руинах, проявить творческий подход. Некоторые жители Вильны уже сделали первый шаг: собрали уцелевшие произведения искусства, подобрали остатки. Прежде чем просить других о помощи, пусть каждый из нас поищет среди своих вещей и в своем непосредственном окружении то, что осталось от наших загубленных жизней.

После него выступил Ковнер, он обратился к партизанам, ранее находившимся в гетто под его командованием, и отдал им новый приказ. Вооруженное сопротивление ФПО и духовное сопротивление «бумажной бригады» были вещами одного порядка: «В бункере дома номер шесть по Шавельской улице было спрятано тридцать ящиков с ценными материалами из ИВО. Там же ФПО хранила свои пулеметы. Это символизирует особую важность нашей работы. Нужно спасти то, что осталось. Мы должны увековечить нашу борьбу и превратить ее в политическую силу. Уничтожение сокровищ нашей культуры, возможно, трагедия еще большая, чем трагедия кровопролития»[285].