Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Шмерке Качергинский покинул Вильнюс скоропалительно и неожиданно – дабы избегнуть ареста – и оставил там огромное количество ценнейших материалов. Теперь Аврому Суцкеверу предстояло предпринять попытку вывезти, сколько получится, из страны любыми доступными ему способами. Суцкеверу необходимо было эмигрировать до конца июня 1946 года – после этой даты прекращал действовать договор о репатриации между СССР и Польшей. До этого момента он, как бывший польский гражданин, мог выехать невозбранно. Суцкевер собрал все свои личные документы, со всеми требуемыми печатями и разрешениями, но тут ему пришло внезапное приглашение, заставившее его изменить планы. Советские официальные лица попросили его выступить в качестве свидетеля в Нюрнберге, на суде над основными нацистскими военными преступниками. Обвинители выделили ему роль свидетеля, который должен был рассказать о страданиях евреев. Суцкевер бросил все и полетел в Нюрнберг исполнять свой долг.

Суцкевер давал показания 27 февраля 1946 года. Он говорил об облавах, расправах, вывозах в Понары на расстрел; рассказал, как обнаружил в грузовике, на котором привезли обувь из Понар, ботинок своей матери; поведал об умерщвлении своего новорожденного ребенка в больнице гетто. Он давал показания тридцать восемь минут. В отличие от других свидетелей отказался делать это сидя. Все свои слова он произнес, стоя во весь рост: то было слишком ответственное, священное действие, такое нельзя предпринимать сидя[407].

Из подготовительных заметок Суцкевера к этому выступлению видно, что он собирался подробно рассказать о разграблении и уничтожении культурных ценностей Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга. Собирался привести конкретные примеры: Иоганнес Поль продал свинцовые линотипные формы для печати Талмуда из виленской типографии Ромма на завод, где их переплавили; Альберт Шпоркет продал пятьсот свитков Торы на кожевенную фабрику для переработки; Поль лично разбивал статуи Марка Антокольского и рвал картины Ильи Репина, крича, что они «отвратительные»[408]. Однако советский прокурор Лев Смирнов стал задавать вопросы иного толка и закончил допрос свидетеля еще до того, как Суцкевер успел заговорить о книгах.

Но Суцкевер все-таки сумел упомянуть о недавно обретенных документах в неожиданном финале своего выступления. Когда Смирнов закончил опрос свидетеля и тому было сказано, что он может сесть, Суцкевер обратился к судье Джефри Лоренсу, председателю трибунала, и заявил, что у него имеется документ, обнаруженный им после освобождения, который, по его мнению, должен заинтересовать суд. Смирнов не был готов к этому неожиданному предложению свидетеля и ответил, что не знаком с этим документом. Лоренс заинтересовался и попросил Суцкевера зачитать документ. Он состоял из одного предложения, написанного по-немецки: «Гебитскомиссару Вильны. По вашему указанию наше учреждение в данный момент проводит дезинфекцию старой еврейской одежды из Понар с целью передать ее администрации Вильны».

Представив это себе, присутствовавшие содрогнулись. У немцев была отлаженная система: они подвергали дезинфекции и перераспределяли одежду убитых ими людей. Судья Лоренс спросил Суцкевера, когда и где был им обнаружен этот документ. Суцкевер ответил, что нашел его в бывшем помещении немецкого гебитскомиссариата в Вильне. Лоренс попросил Суцкевера повторно зачитать документ, и он был приобщен к делу за номером URSS-444[409]. Это был первый случай, когда к материалам Нюрнбергского процесса было приобщено документальное свидетельство частного лица.

Для Суцкевера то был особый момент. Он использовал один из плодов своих разысканий для того, чтобы привлечь к ответственности главных вершителей массовых убийств. В этом и состояла одна из основополагающих целей Еврейского музея: воспользоваться собранными материалами на суде. Суцкевер это осуществил, причем не в каком-то там суде, а в Нюрнберге. О драматическом моменте, когда Суцкевер представил свой документ, написала в репортаже с процесса газета «Правда»[410].

Кроме того, Суцкевер воспользовался визитом в Германию, чтобы отправить в Америку еще один конверт со спасенными материалами. На сей раз он использовал в качестве курьера личного знакомого Вайнрайха, Бенджамина Вальда, переводчика американской делегации. Суцкевер передал ему три письма Шолом-Алейхема, оповещение об открытии учебной программы в Виленском гетто и еще несколько документов. К ним он приложил короткое письмо: «Письма эти я пронес через гетто, через огонь и болота, они были в подполье и в воздухе. Оповещение об учебной программе обнаружено в Понарах. Пожалуйста, придержите их у себя, пока я не смогу забрать их лично. <…> Наилучшие пожелания всем сотрудникам ИВО»[411].

По возвращении в Москву Суцкевер прочитал публичную лекцию о поездке в Нюрнберг – устроил ее Еврейский антифашистский комитет. В зал, фойе и на соседние улицы набилось столько народу, что выступавший и сам с трудом пробрался внутрь.