«Кофе по-сирийски». Бои вокруг Дамаска. Записки военного корреспондента

За окном падал снег огромными хлопьями, да и вообще вечер был удивительно не по-зимнему тих и мягок. Совсем лёгкий ветерок ворошил ложившиеся вдоль проспекта снежинки, заметая последнюю надежду, что никакой поездки всё-таки не случится.

Случилась. До моего отлёта оставался ещё целый месяц. Точнее, три с половиной недели.

II. Белгород – Москва – Дамаск

1

За оставшееся время навел мало-мальский порядок дома и в кабинете, получил кредит, рассчитался с долгами, сдал отчёты и оформил отпуск. Чего не сделал, так это не собрал вещи и вообще не продумал походную экипировку, но эта безалаберность давно уже стала привычной. В общем-то моими сборами занимался крохотный круг посвященных. Дмитриевич[6] выпросил для меня «броник» и «сферу» у УФСИНовской «спецухи», но с условием непременного возврата. Имущество казённое и требовало к себе особого пиетета. Зная изнутри эту систему, мне оставалось лишь пожалеть напрасные труды и заботы Дмитриевича. Тут за разорванную ткань или царапину кучу рапортов испишешь, а не приведи господи не царапины, а дырки, вмятины и прочие нарушения целостности? К тому же возврат никто не гарантировал – даст бог самому бы вернуться. Да и степень защиты «брони» оставляла желать лучшего – только от комариного укуса. К тому же титановые пластины имели вес, а это уже неподъёмные килограммы, поэтому от уфсиновских «броника» и «сферы» пришлось отказаться. Нужен был кевлар, причём не менее пятого класса защиты, но на обозримом горизонте он не предвиделся. Конечно, можно было бы попытаться купить его, но цена кусалась – тратить пятнадцать тысяч на ненужную в обиходе вещь не хотелось. Да и потом где гарантия, что он может вообще пригодиться? Есть голова, рука, ноги – стреляй – не хочу. По той же веской причине была отвергнута «сфера», тем более сутками таскать эту «дуру» – какая шея выдержит?

Павел Петрович подбирал экипировку – мягкие и прочные берцы, натовскую «цифру» и желательно песочного цвета, тактические перчатки, противоосколочные очки, наколенники и налокотники. Я мягко отказывался, убеждая, что никакого участия в войне принимать не собираюсь, что еду знакомиться с достопримечательностями и вообще буду писать путевые заметки и рисовать. Он смотрел на меня как на убогого, вздыхал и уходил, чтобы вернуться с новой идеей. Условий быта я так и не узнал у Марата, к тому же он не акцентировал на них моё внимание. Условий выполнения предстоящих задач я также не знал – на все вопросы он отмахнулся, как от назойливой мухи: отстань с такими мелочами, там сам узнаешь.

В конце концов сумку забили под завязку двумя или тремя упаковками армейских спецназовских сухпайков, аккумуляторами к портативным радиостанциям и видеокамерам, с трудом нашлось место для пачки бумаги и прочего канцелярского хлама, абсолютно не пригодившегося, но захваченного по распоряжению Марата. В уголочек засунул пару белья, нитки с иголками, бритву, щетку, пасту, футболку, трико и аптечку. Паша уговорил взять шматок копчёного сала – ну никак без него в мусульманской стране! Кстати, его потом подчистили сирийцы – ребята из охраны, но только ночью, чтобы Аллах не видел. Зато не поместились кроссовки, свитер и куртка, о чём пришлось пожалеть в первый же день, вдосталь набегавшись в тяжеленных туфлях и джинсах. Не нашлось места биноклю и компасу, перчаткам и наколенникам. Слава богу, что отказался от «броника» и «сферы».

Накануне отъезда сходил в Смоленский Собор, молча постоял у всех образов, не зная толком ни одной молитвы, поставил свечи за здоровье близких. Какое-то внутреннее беспокойство, не отпускавшее все эти дни, ушло тихо и незаметно, и душу заполнили умиротворение и благость.

Уже на вокзале Павел Петрович надел на запястье руки браслетик-чётки из нефрита с изображением крестика на центральном камешке. Велел не снимать – это талисман, с Афона, оберег.

Носил, строго исполняя наказ, да только однажды утром зачем-то снял и… забыл его. Спустя несколько часов в Дарайя меня нашли пули снайпера.

2

Москва и встречала меня утром с поезда, и провожала уже нас с Маратом в тот же вечер протокольно холодно, без сожаления, будто выталкивала за порог разлюбившая женщина: мела позёмка, грозя превратиться в метель, резкий и пронизывающий ветер норовил забраться за пазуху, выхолаживая остатки тепла, срывал капюшон и обжигающе хлестал по лицу. И на душе было муторно от ощущения ненужности и одиночества.