«Когда мы были на войне…» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы

Что ты заводишь песню военну…

ДержавинСерое небо. Травы сырые.В яме икона панны Марии.Враг отступает. Мы победили.Думать не надо. Плакать нельзя.Мёртвый ягнёнок. Мёртвые хаты.

Между развалин — наши солдаты.В лагере пусто. Печи остыли.Думать не надо. Плакать нельзя.Страшно, ей-богу, там, за фольварком.Хлопцы, разлейте старку по чаркам,Скоро в дорогу. Скоро награда.А до парада плакать нельзя.

…

В полураскрытом чреве вагона —Детское тельце. Круг патефона.Видимо, ветер вертит пластинку.Слушать нет силы. Плакать нельзя.В лагере смерти печи остыли.Крутится песня. Мы победили.Мама, закутай дочку в простынку.

Пой, балалайка, плакать нельзя.

Можно сказать, что все три сочинения — эпитафического характера. Только первые два — персонифицированы в полководцах, а третье, липкинское, — а-персонифицировано в сонме безвинно убиенных жертв. Персонификация у Липкина если и происходит, то в предпоследней строке: «Мама, закутай дочку в простынку». Причём есть твёрдое подозрение, что дочка мертва. Ведь в начале строфы: «В полураскрытом чреве вагона — / Детское тельце…». Иррационален призыв закутать неживое тельце, словно согревая его, укрывая от холода; или как раз таки логика понятна — прикрыть мёртвое тело.

Несомненна связь второго текста с первым (проявлена и в одинаковости поэтического метра, в шестистрочности строф, хотя принципы рифмовки здесь разные). Проявлена она и прямым отсылом у Бродского в финале: «…военная флейта, громко свисти на манер снегиря».

М. Крепс в книге «О поэзии Иосифа Бродского» замечает, что Бродский в этом стихотворении очень близко подходит к имитации державинского паузированного дактиля.

Интересное наблюдение находим в статье «Шевченковский стих» «Поэтического словаря» А. П. Квятковского. Исследователь указывает: дактиль у Шевченко — паузированный; в нижеследующем примере третья строка содержит одну стопу и четвёртая строка — две стопы инверсированного ритма:

Сонце заходить, гори чорнiють,Пташечка тихне, поле нiмiє,Радiють люди, що одпочинуть,

А я дивлюся… i серцем линуВ темный садочок на Украïну…

Подобным паузированным дактилем написано знаменитое стихотворение Г. Державина «Что ты заводишь песню военну». Конец цитаты.

В ностальгических строках малоросса Т. Шевченко, cосланного тогда, в 1847-м, во солдаты в Орскую крепость Оренбургского отдельного корпуса, мы не только обнаруживаем пташечку, но и слышим знакомый метр, эхом отозвавшийся в строках С. Липкина.

Ключевыми у Державина и Бродского являются общие слова: военная, флейта, снегирь.

Адресатами обоих сочинений являются крупнейшие русские военачальники последней четверти тысячелетия — Суворов и Жуков. Можно было бы обоих назвать генералиссимусами. По известным причинам Жуков формально не получил этого звания, хотя в народной памяти и понимании таковым является.

Исследователь из Саратова В. Скобелев в статье 1999 года «„На смерть Жукова“ И. Бродского и „Снигирь“ Г. Державина (к изучению поэтики пародического использования)» замечает: «Державин … не говорит об опале ни слова. Однако те, кому был адресован „Снигирь“, знали это и без прямых напоминаний. Для читателя конца XVIII — начала XIX столетия не было секретом то обстоятельство, что Суворов не раз отстранялся от дел и должен был поселиться в одном из своих имений, как не были секретом и суворовские чудачества, которые воспринимались как проявления гениального юродства, позволявшего военному человеку в условиях абсолютистской монархической власти сохранять собственное достоинство. И когда Державин говорит о некоторых бытовых привычках своего героя („…ездить на кляче, есть сухари, …спать на соломе…“, у Бродского, соответственно, маршальские сапоги названы „прахорями“), он, по сути дела, с одной стороны, говорит о трудностях военного быта, которые делил с солдатами их военачальник, а с другой стороны, намекает, и весьма определённо, на те особенности, которые выделяли Суворова по отношению и к придворному этикету, и к нравам, господствовавшим в генеральской среде по отношению к людям его круга. При такой ситуации намекать на опалу не было нужды — читатель всё понимал и без намёков».