Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Особый статус столичных «служителей правды» – правоведов складывался из нескольких составляющих. Помимо понимания привилегированного положения Училища и близости к трону, его выпускники воспринимали себя как новых лидеров дворянства. По сути, Училище правоведения создавало общероссийскую корпорацию специалистов-юристов гораздо более высокого статуса, чем те, кто имел отношение к суду и праву раньше. По мысли Сперанского, это было выгодно аппарату Верховной власти, перегруженному бесконечной перепиской с провинциальными чиновниками. Сановник откровенно писал, что главный враг практической реализации самодержавной законности – вовсе не якобинские идеи, а существующая невыстроенность отношений между разными уровнями власти и их взаимное недоверие и подспудная уверенность в недобросовестности. Это была давняя тенденция. Как показали исследования Д. О. Серова, в основе петровской политики в области правосудия лежало недоверие к чиновникам на местах, связанное с сомнениями в их компетентности. Модус недоверия, о котором напоминали угрозы наказания на Зерцале, заложил специфические формы судопроизводства – требования фиксации в журналах и книгах, необходимость утверждения низовых судебных решений высшими органами суда или администрации.

Провозглашенное «служение правде» в судах самых достойных юношей империи можно рассматривать как шаг к установлению доверия к суду со стороны монарха и со стороны подданных. Неслучайно основатель училища принц Ольденбургский презентовал каждому правоведу первого выпуска золотой перстень с выгравированным девизом respice finem[166]. Он был утвержден в качестве девиза правоведов[167] и содержал квинтэссенцию латинского выражения, в полной форме гласившего: «все, что ты делаешь, делай разумно, конец созерцая».

Этот девиз можно было прочесть двояко. С одной стороны, он как будто призывал действовать максимально рационально, просчитывая итог своих действий. С другой стороны, в качестве конца люди того времени могли предвидеть смерть и Страшный суд. Это двойное прочтение передает суть корпорации правоведов, соединявшей рациональные задачи упорядочивания судопроизводства и миссию «служения правде».

Рутинное понимание девиза правоведов проясняют воспоминания лицеиста И. А. Тютчева. Он писал, что перед отпуском воспитанникам зачитывался специальный документ, в котором им предписывалось вести себя прилично и соблюдать установленные правила, а в заключении напоминалось:

кто не боится всевидящего ока Божия, тот да знает, что все меры приняты к тому, чтобы проступки виновных не укрылись от бдительности начальства, а сами виновные не ускользнули от заслуженной ими кары[168].

Обещание кар будущим «служителям правды» за всевозможные проступки показывает, как работало специфическое воспитание правоведов. Их будущая роль изначально выходила за рамки точного исполнения законов, как этого по-прежнему требовало от всех судейских чиновников петровское Зерцало. Как будет показано в следующей главе, правоведы стали видеть себя деятелями «общественной безопасности» и защитниками «общественного правосудия». Так, на практике стали реализовываться идеи Сперанского о необходимом переходе к «гражданскому образу» правления. Этический модус этого перехода был продолжением традиции морализаторства в судебной сфере, начатой в петровское правление. Она, с одной стороны, подразумевала обличение корыстных судейских чиновников, а с другой, стремилась приспособить понятия подданных о правде и совести для государственных нужд.

Однако опора власти на этические понятия таила в себе определенные опасности, нараставшие по мере просвещения подданных. Их корень был в том, что совесть как «способность души судить»[169] была вне юрисдикции государственных законов. Как будет показано в третьей главе, язык, которым говорили о совести, был языком культуры, в XIX веке наиболее мощно проявившей себя в сфере литературы. Художественные образы и вызываемые ими чувства читателей развивались согласно своей логике, не связанной с государственным интересом. В следующей главе на примере необычной карьеры правоведа-публициста И. С. Аксакова будет показано, какие изменения привнесли «защитники правды» в судопроизводство, которое устойчиво представлялось как сфера беззакония и произвола.

Глава 2 Ревизор-постановщик И. С. Аксаков: закон versus совесть