Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Вторая история о справедливом деде обличала хозяев продажных судей – сутяг-дворян, незаконно отсуживавших землю у малосильных соседей. Когда хитрый и корыстолюбивый дворянин Василий Борисович Бестужев попытался незаконно «оттянуть судом землицы» у деда Дмитриева, тот сделал публичное заявление. Когда в гостях зашла речь об их тяжбе, дед Дмитриев прямо сказал Бестужеву, что не даст ему отсудить свою землю, но готов переписать ее на Бестужева, если тот при всех признает, что тяжба незаконна. Жадный Бестужев после некоторых колебаний сделал это, и дед исполнил свое обещание. Далее Дмитриев с удовольствием описывал, что с тех пор сутяга Бестужев перестал существовать для деда. Даже когда Бестужев бывал в доме деда по случаю приезда его сына, с которым Бестужев вместе служил в гвардии, хозяин вообще с ним не разговаривал, намеренно игнорируя его.

Приведенная семейная история является свидетельством не только болезненного самолюбия богатого старика. Сам Дмитриев-внук видел в поступках деда проявление справедливости и чести, свойственных лучшим представителям дворянского сословия. Но есть в ней и ценное, не отрефлексированное Дмитриевым-внуком общее место: небогатые, не обладающие честью судьи, пусть даже и дворяне, не могли обеспечить правильный ход правосудия.

В целом в николаевское время отчетливо прослеживается тенденция романтизировать дворянство, которое в качестве морального авторитета и чести нации было способно деятельно участвовать в жизни страны. Свидетельство этому мы можем найти, например, в стихах графини Евдокии Ростопчиной. И в заметках А. С. Пушкина «О дворянстве» (1830) речь идет об особых правах российского дворянства – праве собственности и праве «частной свободы». Право «частной свободы» было следствием права собственности и поэтому накладывало некоторые обязательства. Пушкин считал, что, поскольку дворянство богато, оно может не трудиться, посвящая свое время защите народа. Но для этого дворянство обязано быть просвещенным и учиться «независимости, храбрости, благородству (чести вообще)». Признавая, что эти «качества природные», то есть принадлежат всем людям вне зависимости от социального статуса, Пушкин указывал на то, что «трудолюбивому классу» развивать их некогда[247].

Непросвещенные, хоть и богатые дворяне – сутяга Бестужев, взявший продажных судей на содержание в Сызранском уезде, и изображенный Пушкиным в «Дубровском» помещик Троекуров – люди без чести, а потому они не могли стать защитниками народа. На их фоне декабристы пытались делом утверждать другую модель честной достойной службы, в том числе и на судейских должностях, совсем не престижных.

О новаторстве такого социального эксперимента говорит яркий эпизод из воспоминаний декабриста Пущина. Осуществляя собственным примером идейную программу перерождения государства, красавец аристократ Пущин сменил свой конно-артиллерийский мундир на гораздо более скромный мундир надворного судьи[248]. В нем в 1824 году на балу московского генерал-губернатора Голицына он танцевал с губернаторской дочерью. Увидев эту картину, московский «туз» князь Юсупов не смог скрыть своего изумления: «Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-то необыкновенное!»[249] Обратим внимание на слово «кроется». Действительно, декабристы действовали с умыслом, и когда умысел проявился во время бунта, то «необыкновенные» танцы прекратились.

Яркий эпизод с танцем губернаторской дочери и надворного судьи наглядно показывает, что суд в николаевское время был местом, где достойным людям было находиться зазорно. Неслучайно в пьесе Аксакова рассуждающий о справедливости дворянский заседатель Жабин сетовал на то, что бумаги судебных дел написаны отвратительными почерками: это подчеркивало контраст его благородных намерений и дикости канцелярских судебных порядков. Общим местом было представление, что в суде правят канцелярские крючки и корыстные заседатели от сословий, решающие судьбы людей с возмутительной безответственностью. Именно ее Аксаков-драматург стремился показать, используя в своей пьесе важный лейтмотив: вся болтовня заседателей и их механическое подписывание приговоров проходят на фоне арестантов-крестьян, в течение целого дня ждущих решения своей судьбы.

Несправедливость суда над непривилегированными подданными

Любопытно, что в своих ревизорских отчетах 1844 года Аксаков не выделял сословную несправедливость приговоров суда как отдельную проблему. В отчетах сенатору Гагарину он концентрировался на систематическом пробуксовывании требований закона по нескольким направлениям, совпадавшим в земском и уездном судах:

• медленность;

• неправильная сдача в архив неоконченных дел;

• совершенное упущение некоторых дел и предписаний из виду;

• беспорядочность в производстве следствия;

• уклончивость в исполнении предписаний[250].