Коллекционер жизней. Джорджо Вазари и изобретение искусства

«Между тем, так как мне пришлось в 1550 году по другим делам целых два раза съездить во Флоренцию, я в первый приезд закончил образ святого Сигизмунда, который герцог как-то увидел в доме мессера Оттавиано деи Медичи, где я над ним работал. Понравился же он ему настолько, что он мне сказал, чтобы я, закончив свои дела в Риме, непременно переехал к нему на службу во Флоренцию, где мне будет указано, что я должен делать»[297].

В ноябре 1553 года новый заказ сделал Биндо Альтовити: роспись фрески на лоджии дворца у моста Святого Ангела и еще одна серия фресок на вилле Альтовити к северу от Ватикана, в новом районе Прати.

Сегодня от виллы Альтовити ничего не осталось. В двадцатом столетии Прати стал престижным буржуазным районом. Его улицы в тени укрепленных стен Ватикана демонстративно названы в честь классиков. Дворец Альтовити, как говорилось выше, снесли, когда в 1880 году Тибр был заключен в высокие набережные, дабы предотвратить наводнения. И всё же перед сносом там работали команды реставраторов. Фрески Вазари, на которых он изображал мифологических персонажей, прославляя богатство и древность семьи Альтовити, были сняты и перенесены в палаццо Венеция XV века. Там они находятся по сей день как часть экспозиции городского музея.

Хотя Микеланджело и не был археологом, он занимался раскопками древней римской скульптуры. Эти находки изменили его восприятие искусства и таким образом опосредованно повлияли на развитие маньеризма в XVI веке. То место, как мы теперь знаем, было частью Золотого дома императора Нерона, Domus Aurea. Его построили как дворец наслаждений между 64 и 68 годами. Через сорок лет здание оказалось погребено под фундаментом банного комплекса Траяна. Но именно это погребение и спасло и его, и статую, которая, как ничто на свете, разожгла воображение Микеланджело[298].

Столетиями Рим напоминал слоеный пирог. Было проще строить поверх старых или обвалившихся зданий, чем разбирать их, особенно если речь шла о практически нерушимом древнеримском цементе. Разливы Тибра и эрозия семи холмов постепенно поднимали уровень земли. Сегодня ни один город не стоит на стольких достопримечательностях.

Петрарка писал о частых случайных находках в Вечном городе:

«Человек, нашедший в рыбе драгоценный камень, не лучше других рыбаков, а всего лишь удачливее… Но крестьянин, который, возделывая землю, обнаружил под Яникулом [холм в Риме] семь греческих и семь римских книг и могилу Нумы Помпилия, — это совсем другое. Сколько раз в Риме ко мне подходили виноградари с древним драгоценным камнем или римской золотой монетой в руке, иногда даже со следом мотыги на ней, и всё, что они хотели от меня, это чтобы я купил у них драгоценность или опознал выгравированные на ней лица героев… Художником же достоин называться тот, кто, занимаясь своим честным трудом, останавливается, как вкопанный, увидев змею, выползающую из норы, а не тот, кто работает, не глядя вокруг, и радуется, ослепленный внезапным блеском золота»[299].

Но как быть с теми художниками, которые стали усиленно заниматься «своим честным трудом» и создали чудесные произведения, после того как, не глядя вокруг, заметили «внезапный блеск золота»? Любительская спелеология стала неисчерпаемым источником вдохновения. Художники бросались к недавно раскопанным римским виллам и бродили по ним с огарком свечи. При этом они могли быть первыми людьми, ступившими туда, за тысячелетие.