Коммунизм как Религия

В сильных эмоциях не было недостатка не только на границе, но и в самой пролетарской Мекке. Никос Казандзакис вспоминает, что на празд­новании 10-летия Красного Октября пришел в такой экстаз, что стал обни­маться со своим соседом, китайским генералом, их обоих обнимал огром­ного роста чернокожий, и все вместе они плакали от счастья. «Сколько часов, — спрашивает себя греческий автор, — длилось это божественное опьянение? Сколько веков?.. Я сжимал в объятиях китайского генерала, нас обоих сжимал негр, я чувствовал, как границы рушатся, имена, стра­ны, расы исчезают, — человек обнимал человека... Я поклялся, что жизнь моя обретет с этого мгновения единство, а сам я избавлюсь от различного рода порабощений, одолею страх и ложь и другим тоже помогу избавиться от страха и лжи. Поклялся не позволять больше людям творить несправедливость, дать детям всей земли чистое небо, игрушки и книжки, дать жен­щине свободу и счастье, доброту и благородство — мужчине, и пшенич­ное зернышко пташке — сердцу человеческому.

«Это клич России!» — сказал я и поклялся следовать ему до конца жиз­ни» [13, 381].

Неудивительно, что новый культ отвергал традиционные религии; он претендовал не только выполнять те же функции, но делать это значитель­но лучше конкурентов. Как показывает опыт Казандзакиса и многих дру­гих паломников, СССР создавал убедительное впечатление того, что ис­купление уже состоялось.

Стоит ли после этого удивляться, что после возвращения с «избран­ной родины» паломники видели свою старую родину, Европу, в преобра­женном свете. Люди и вещи оставались на своих местах, но оптика ста­новилась иной.

По возвращении из Москвы «новое духовное состояние» позволяет Беньямину замечать, как одиноки люди в его родном городе, как чисто выметены и широки тротуары, как велико расстояние между пешеходами. «Для приезжающего из Москвы, — резюмирует свои впечатления немец­кий “попутчик”, — Берлин — мертвый город. Люди на улице кажутся без­надежно обособленными, от одного до другого очень далеко, и каждый из них одинок на своем участке улицы... Новый взгляд на город, как и новый взгляд на людей, напоминает обретение нового духовного состояния: все это несомненный результат поездки в Россию» [13, 160].

После пережитого в Москве озарения Никосу Казандзакису на обрат­ном пути в Грецию Берлин и Вена с их ночными ресторанами и клубами, ухоженными женщинами и самодовольными мужчинами, смотрящими на религию глазами разума, показались уже не привлекательными, как рань­ше, а, напротив, отталкивающими, отвратительными. Он увидел Европу в апокалиптической перспективе: как Содом и Гоморру, как Помпеи. Распут­ный континент вот-вот засыпет лавой, которую готов извергнуть на него Везувий революции. На своем образном языке Казандзакис выразил это особенно ярко: «Когда по прошествии трех этих месяцев, возвращаясь в Грецию, я снова оказался в Берлине, а затем — в Вене, мир изменился. Нет, не мир, а мое видение мира. То, что прежде представлялось мне нео­бычайным и восхитительным, — фривольные танцы, современная варвар­ская музыка, размалеванные женщины, размалеванные мужчины, резкая ироническая усмешка, неуемная страсть к золоту и ласкам — все это те­перь вызывало у меня тошноту и содрогание, и я видел в этом предвес­тие конца. Тяжкий смрад стоял в воздухе, словно мир гнил. Такой запах, должно быть, стоял над Содомом и Гоморрой.

Такой запах стоял, должно быть, и над Помпеями незадолго до того, как они обратились в пепел...

Помпейские погреба были полны вина, женщины — распутны, ухожен- ны и бесплодны, мужчины — верочужды, ироничны и усталы. Все боги — эллинские, африканские и азиатские — были сбродом, оскотинившимся в своей демократической никчемности: безбожники и трусы, с лукавой ухмылкой делившие между собой жертвенные подношения и души. Весь этот город, лежавший, откинувшись навзничь, у ног Везувия, беззаботно заливался смехом» [13, 396—397].

Логика понятна: точно так же, как в свое время помпеяне, беззаботно веселится Европа в преддверии конца; она точно так же ухоженна и без- религиозна («безбожниками» греческий автор называет даже ее богов), хотя и продолжает по привычке соблюдать обряды. Настоящая вера пе­реместилась на родину революции, и именно атеизм является гарантией ее подлинности. После того как боги умерли, сохранилась лишь вера в демиургические способности самого человека. Благодаря новой оптике казавшееся естественным попадает в прин­ципиально иной контекст и внутри него проявляет свою ограниченность, искусственность и извращенность. У совершивших революционный хадж «попутчиков» появлялся внешний взгляд на собственную жизнь, особен­но ценный по причине ее тогдашней неустойчивости.

Если бы паломничество выполняло только терапевтическую функцию, в этом не было бы ничего плохого, но, к сожалению, пик культа «избран­ной родины» пришелся на апогей сталинских репрессий, жертвами кото­рых стали миллионы людей. И это со всей серьезностью ставит ряд мо­ральных вопросов, к которым я вернусь ниже.