Коммунизм как Религия

Горючим коммунистической веры в интеллектуальных кругах была обо­стрившаяся в годы Первой мировой войны ненависть к капитализму. Ок­тябрьская революция была отдушиной, дававшей проявиться инстинктив­ному неприятию единственного мира, который был известен «попутчикам» не понаслышке, частью которого они, проклиная себя, оставались. По­требность в вере была огромной; никакие стоны жертв эксперимента, никакие труды о ЧК и Красном терроре не могли переубедить тех, кто проецировал на революцию глубинное недовольство собственной жиз­нью, для кого путь к традиционному религиозному утешению был надеж­но перекрыт Просвещением. В 20-е и 30-е годы XX века Москва стала плоскостью проекции необычайной силы: что бы ни происходило в новой Мекке, все преображалось, превращалось в часть ее завораживающей силы. Даже критики новой власти (тот же Бертран Рассел) не сомневались в неминуемом и скором крахе капитализма. На Западе революционный культ был неотделим от непреодолимого желания революции, был его продолжением.

В период между двумя мировыми войнами СССР был местом утопии, местом того, что не имеет места. Этот парадоксальный статус признава­ли за ним тогда многие интеллектуалы, писатели, художники, ученые, по­литики. Среди них были искренне верующие, вступавшие в компартии, проводившие в жизнь линию Коминтерна, боровшиеся против империа­лизма, фашизма и «социал-фашизма» (как коммунисты называли в то время социал-демократов), потерпевшие поражение и нашедшие прибе­жище на «избранной родине». Большинство из них Сталин «отблагодарил» расстрелами, лагерями и ссылками. Были и верующие другого рода, из­вестные интеллектуалы, сочувствовавшие советскому эксперименту и публично его поддерживавшие. Их имена имели большое пропагандистское значение. К ним примыкала большая группа «попутчиков», которые, не состоя в партии, также совершали путешествие в «святую землю боль­шевизма», чтобы поведать о свершениях новой власти. Спектр их сужде­ний простирался от безоговорочной поддержки и прославления до сочув­ственной, хотя и сдержанной оценки увиденного.

В наше время перспективы светских религий не выглядят радужными; их вытесняет возрождение различных фундаментализмов. Создается впе­чатление, что мания улучшения мира на рациональных основаниях, вла­девшая умами интеллектуалов сто лет назад, перестала быть притягатель­ной, утратила утопический потенциал. Мир за это время стал настолько ускользающим и несубстанциональным, что неясно, не только что в нем нуждается в улучшении, но и что есть улучшение такого мира. От очевид­ностей вековой давности мало что осталось. И ничто так не скомпроме­тировало коммунистическую идею, как опыт построения «реального соци­ализма».

Но одно представляется несомненным: религии, которые способно по­родить глобализирующееся общество, скорее всего, будут еще более им­манентными, еще менее совместимыми с идеей потустороннего существа

ВЕРИТЬ БЕЗ БОГА

В ПРОЛЕТАРСКОЙ МЕККЕ

На «избранной Родине»

Путешествия западных интеллектуалов в СССР в период между двумя мировыми войнами вызвали к жизни литературный и религиозно-профетический жанр, который Жак Деррида предложил (по образцу знаменитой книги Жида) называть «возвращениями из СССР». Этот жанр возник как реакция на событие Октябрьской революции, «знаменующее собой реша­ющий момент в истории человечества» [8, 14]: «Ничего подобного не было до Октябрьской революции, и он (этот жанр. — М. Р.) прекратит свое су­ществование в ближайшее время: он станет невозможным после оконча­ния периода борьбы и надежд, предвидений и дискуссий, повод к которым дала Революция...» [8, 14—15].

Кроме обычной у многих интеллектуалов после 1917 года появляется «избранная родина» — «patrie d’election» (Жид), отечество всех прогрес­сивных людей, Советский Союз, единственная страна, чье название не отсылает к этносу или к местоположению, является, по выражению Дер­рида, «чисто политическим, коммунистическим». Большевики, если верить авторам «возвращений», осуществляют универсальную, общечеловеческие человека человеком.