Коммунизм как Религия

Не менее убежденным атеистом был и Лев Троцкий. Он отрицал не только монополию религии на осмысление «высшей коллизии» (борьбы героя и рока, соотношения греха и искупления), но и ее адекватность за­дачам революционной эпохи,, времени, когда человек освобождается от мистического и религиозного тумана и перестраивает себя и общество по собственному плану [23, 288]. В антропоцентризме, в культе человека он шел дальше Ленина. «Социалистический человек, — читаем в книге “Ли­тература и революция”, — хочет и будет командовать природой во всем объеме... Он укажет, где быть горам, а где расступиться» [23, 297]. Осно­ватель Красной армии не сомневался: искусство нового общества возро­дит трагедию, но, «конечно, без бога. Новое искусство будет безбожным искусством» [23, 291].

Глава Союза воинствующих безбожников старый большевик Емельян Ярославский написал «Библию для верующих и неверующих». В ней он среди прочего издевается над библейской идеей грехопадения. Если женщина рожает в муках, это происходит от несовершенства устройства ее тела, а не от древнего проклятия. «Но оказывается, что вовсе не обя­зательно, чтобы женщины в муках рожали детей. Успехи науки сделали возможными массовые обезболивания родов в Стране Советов. Советс­кие ученые отменили старое “проклятие божье”» [27, 63]. То же относит­ся и к необходимости добывать хлеб в поте лица своего. И это божье про­клятие утратило свою силу после революции. «В СССР нет безработицы, нищеты и страданий масс. Труд, который, по Библии, проклят был богом, труд в нашей стране является делом чести и славы» [27, 64].

Старый большевик прав, но он забыл добавить: надпись «Труд есть дело чести, доблести и геройства» украшала не только порталы прави­тельственных зданий, но и ворота сталинских концлагерей.

Атеизм большевиков сразу принял конкретные формы. Через несколь­ко месяцев после взятия власти (в феврале 1918 года) Ленин набросал план «монументальной пропаганды». Он приказал наркому просвещения Луначарскому «в разных видных местах, на подходящих стенах или спе­циальных сооружениях, разбросать краткие, но выразительные надписи, содержащие наиболее длительные, коренные принципы и лозунги марк­сизма, также, может быть, крепко сколоченные формулы, дающие оценку тому или другому великому историческому событию... Еще важнее надпи­сей я считаю памятники: бюсты или целые фигуры, межет быть, барелье­фы, группы» [20, 9]. Открытие каждого памятника должно было, по мыс­ли вождя, стать «актом пропаганды и маленьким праздником». В декрете новой власти «О памятниках республики» (14 апреля 1918 года) предус­матривался снос памятников царям и их слугам, а также переименование названных в честь угнетателей городов и улиц. Зная страстный атеизм большевиков, нетрудно догадаться, что монументальная пропаганда ско­ро приняла антирелигиозный характер: снос церквей, их превращение в светские учреждения, в амбары, склады и т. д. с краткими перерывами будут продолжаться на протяжении всего советского периода. Советская власть, осажденная врагами со всех сторон, торжественно отпразднова­ла свою первую годовщину. Улицы Москвы и Петрограда покрылись гир­ляндами зелени, красными звездами и плакатами, гербами Советской республики, портретами вождей и основателей марксизма. Всюду мож­но было видеть аршинные лозунги «Мир хижинам — война дворцам»,

«Пролетарию нечего терять, кроме цепей», «Война и смерть классовым врагам пролетариата» и т. д. Не осталась, конечно, без внимания и рели­гиозная тема: Исаакиевскую площадь в Петрограде украшали панно, на одном из которых священник на фоне церкви говорил нищему: «Умирать пора», а на другом священник удалялся под руку с офицером на фоне портрета императора (к тому времени расстрелянного). Автоповозка с карнавальной фигурой священника, которую напоследок сжигали, стала неотъемлемой частью советского праздника.

В 1929 году карнавальное шествие на Красной площади и на Тверской улице (темы праздников, естественно, выбирались и утверждались партий­ным руководством) называлось «Похороны религиозных празднеств»: по улицам Москвы трудящиеся проносили гробы с названиями основных православных праздников и фигуры попов и мулл в окружении капитали­стов и слуг царизма. Первомай 1930 года также был посвящен борьбе с религией. Особенно красноречивой была декоративная установка «Рели­гия и капитал» в ЦПКиО в Москве: между жерлами пушек, вырастающими из тучного тела капиталиста, маячила скульптура священника (идея агит­ки проста: капиталисты разжигают войны, а священники их оправдывают). Через год карнавальные фигуры Капиталиста и Священника в том же пар­ке московские трудящиеся проносили вновь[1].