Коммунизм как Религия

Вообще тема невыносимости капитализма — одна из самых распрос­траненных. Она встречается под пером даже таких авторов, которые, по­добно Ханне Арендт и Франсуа Фюре, являются критиками тоталитариз­ма. То, что «реальность», от имени которой они говорят, представляется невыносимой, составляет главное внутреннее противоречие, пронизыва­ющее их тексты. Критерии имманентности, заданные Беньямином в на­броске «Капитализм как религия», настолько глубоки, что заранее исклю­чают возможность выхода.

Но странным образом до своего паломничества в Москву Беньямин верил в выход больше, чем после нее.

Именно в Москве он медленно и мучительно осознает свою несовме­стимость с тем новым трансцендентным, которое излучает Октябрьская революция. Оно его одновременно завораживает и пугает. Беньямин при­езжает в столицу пролетарской революции не только для того, чтобы быть ближе к любимой женщине и написать эссе «Москва» для журнала «Die Kreatur», — он предлагает свой труд, он надеется стать европейским кор­респондентом какого-нибудь из московских изданий. Но, как оказывает­ся, условием революционной игры является то, что покупается не труд, а все его человеческое существование целиком, включая право на соб­ственное суждение. В эпицентре мировой революции ему не удается за­вязать меновые отношения, а тотально принести себя в жертву новому виду трансцендентного он, в отличие от Аси Лацис и Бернхарда Райха, оказывается неспособен. В записи от 9 января 1927 года читаем: «Даль­нейшие размышления: вступать в партию? Решающие преимущества: твердая позиция, наличие — пусть даже только принципиальная возмож­ность — мандата. Организованный, гарантированный контакт с людьми. Против этого решения: быть коммунистом в государстве, где господствует пролетариат, — значит полностью отказаться от личной независимости. Задача организации собственной жизни, так сказать, уступается партии» [2, 109]. Немецкий «попутчик» ценит мандат не настолько, чтобы ради него отказаться от «личной независимости», став идеологическим работником партии. С точки зрения введенного им в «Капитализме как религии» прави­ла имманентности «личная независимость» — не более чем фикция, одна из форм глобального закабаления, связывания долгом; но в цитадели ре­волюционного трансцендентного, где написаны эти слова, способность продавать свой труд, не попадая в тотальную зависимость от партии, — существенная ценность, расстаться с которой он не готов.

С одной стороны, он видит, что многие устои капиталистического куль­та в Москве если не полностью разрушены, то основательно потрясены. Прежде всего у москвичей бросается в глаза совершенно иное, неевро­пейское чувство времени, которое в революционной метрополии переста­ет быть главным товаром, даже более абстрактным, чем деньги. Беньями- на поражает, что такое банальное высказывание, как «Время — деньги», в стране большевиков освящается авторитетом самого Ленина. «Мне ка­жется, что такого количества часовщиков, как в Москве, нет ни в одном городе. Это тем более странно, что люди здесь не слишком ценят время. Но тому есть, видимо, исторические причины» [2, 70]. На улицах Москвы не видно спешащих людей: ничто не происходит в то время, в какое на­значено («Начинаешь понимать русский фатализм», — замечает Беньямин в записи от 18 декабря 1926 года).

Деньги также не играют в Москве решающей роли; во всяком случае, они не перекодируются во власть. Те, кто обладает немалыми деньгами, нэпманы, не только не располагают властью, но окружены нескрываемым презрением. Во всем их облике проглядывает униженность; малейшее изменение революционной политики может оказаться для них фатальным. «НЭП, с одной стороны, разрешен, с другой — допущен лишь постольку, поскольку это в государственных интересах. Каждый нэпман может стать бессрочной жертвой поворота в финансовой политике, даже просто временной демонстративной меры властей... Они являются антиподами ге­роев военного коммунизма (т. е. тех, кто обладает властью в СССР. — М. Р.), героическими нэпманами»[2, 103]. Если власть станет обмениваемой на деньги, откроется, по выражению путешественника, «черный рынок вла­сти», то коммунизм погибнет.

Частная жизнь москвичей также находится в руинах. Комнаты мебли­рованы случайными предметами, сохранившимися от дореволюционных гарнитуров; остатки буржуазного уюта соседствуют с пролетарской без- бытностью. Реальная жизнь большинства москвичей протекает в публич­ных пространствах, в конторах, на рабочих местах, на собраниях. Бывшие частные квартиры превращены в коммунальные: в каждой из них живут по нескольку семей. Беньямин не случайно сравнивает их с «лазаретами после инспекции»: «В этих помещениях, выглядящих словно лазарет пос­ле недавней инспекции, люди могут вынести жизнь, потому что помеще­ния отчуждены от них образом жизни. Они проводят время на работе, в клубе, на улице» [2, 39].