Коммунизм как Религия

Перечисленные предпосылки революционного культа — «азиатское» отношение к времени, неперекодируемость власти в деньги, отмирание частной жизни — с одной стороны, вдохновляют Беньямина (как искомый выход из безвыходности религии, не знающей искупления), а с другой — вызывают усталость и периодическую депрессию. В городе налицо при­знаки нового культа, культа ленинских изображений, географических карт, красных уголков, стенных газет, через которые осуществляется политичес­кая индоктринация советских людей. Догматика нового, атеистического культа направлена против капитализма и основана на разоблачении его эксплуататорской сущности. Но его генеалогия вызывает у Беньямина глубокие сомнения. Маркс предсказывал, что капитализм погубят его соб­ственные противоречия, причем проявившись в наиболее развитой фор­ме. Так почему же, постоянно спрашивает он себя, это пророчество сбы­лось в России, которая была лишь поверхностно затронута капитализмом? Не окажется ли коммунизм лишь особым русским путем к тому же капи­тализму, а революционная догматика — переходным этапом на пути к чистому культу, описанному в наброске «Капитализм как религия»?

В «Дневнике» Беньямин отказывается ставить диагноз революционной России: ведь переход еще не завершен, и даже его вектор сомнителен. Да, капитализм здесь действительно подорван, но нетрудно подорвать то, что не существовало в развитой форме. К тому же отмена капиталисти­ческих запретов породила не вакуум, а множество других, часто не менее суровых запретов. Самим революционерам — Райху, Лацис, Гнедину, Кно­рину, Панскому и другим героям «Московского дневника» — кажется, что акт интериоризации запретов является продуктом их свободного выбора, но наблюдательный иностранец видит всю фиктивность этого выбора, запрограммированность революционной праведности и бескомпромисс­ности по отношению к классовым врагам. Как и правила капиталисти­ческого культа, эти запреты существуют до всякого выбора, они имманен­тны новому полю власти. Он прекрасно знает, что, стоит ему принять революционный «мандат», и сам он также лишится свободы выбора («лич­ной независимости»). Постепенно выясняется, что роль свободного духов­ного производителя, продающего свою рабочую силу на интеллектуальном рынке, — при всей фиктивности этого обмена внутри капиталистического порядка, — предпочтительнее роли идеологического работника партии, которая не «унижается» до обмена, а экспроприирует сразу все.

Итак, выход за пределы капитализма как религии Бога без трансцен­дентного возможен и принимает форму революционного трансцендент­ного без Бога, но в рамках этого выхода нет места Беньямину как автору. Его место занимает партия: оно необсуждаемо, она ни с кем не намере­на им делиться.

Советские люди не одиноки, они постоянно общаются и составляют части многочисленных коллективов; но новая коллективная форма иден­тичности также мало является продуктом свободного выбора, как и оди­ночество буржуазного индивида. Коммунизм как религия не оставляет своим сторонникам никаких лазеек для отступления, не дает даже таких (фиктивных, если верить «Капитализму как религии») выходов, как мар­ксизм, психоанализ и ницшеанство. Поскольку коммунизм объявляет себя универсальным выходом, в нем, естественно, отсутствует сама идея другого выхода. Если в рамках капиталистического культа Бог про­должает почитаться и после его смерти, как бесконечно закабаляемая сущность, то коммунизму не остается ничего другого, как сакрализировать новые формы коллективной жизни. Капитализм преодолим, но не в точке его подлинной имманентности, о которой идет речь в «Капитализ­ме как религии».

Коллективистский принцип, победивший в СССР, скорее всего, преоб­ладал в России и до революции. Ведь даже через 10 лет после нее вид­но, что Россия — крестьянская страна; что Москва — «импровизирован­ная метрополия» (запись от 18 декабря 1926 года), город-деревня, в котором земля ничего не стоит; что русское отношение ко времени отли­чалось от европейского задолго до Октябрьской революции. Капитализм был повержен там, где его, по сути, не было, но это, увы, слабое утеше­ние для интеллектуала, который увидел в капитализме прежде всего ре­лигию — не сосуществующую с христианством, а полностью перерабо­тавшую и подчинившую его себе. Беньямин, в отличие от многих его современников, не перенес прямо и непосредственно на Москву, СССР, коммунизм и революцию свои упования, связанные с преодолением чего- то одновременно непреодолимого и невыносимого, капитализма как ре­лигии. В его случае механизм переноса оказался очень сложным: в Мос­кве (но не в Берлине и особенно не после 1933 года) он понял событие Октябрьской революции прежде всего не как преодоление капитализма — на что она, конечно, претендовала, — но как Другого по отношению к ка­питализму, Другого, создавшего достаточно убедительный в глазах внеш­него мира образ несостоявшегося преодоления. Именно с чистой друго- востью России связаны наиболее лирические страницы «Московского дневника».