Коммунизм как Религия

Из переписки явствует, что друзья по-разному понимали религию. Понимание Шолематеистично, религия без Бога для него немыслима, он ждет от своего друга разоблачения попыток синтеза политики и религии. Подобный синтез логически неустойчив, неорганичен и морально предо­судителен, потому что в нем не остается места Богу. Для Беньямина, на­против, связь религии с персонифицированным трансцендентным нача­лом, т. е. с теизмом, не необходима, а исторична и контекстуальна. В Москве он убедился, что трансцендентное при определенных условиях может становиться имманентным; при этом его притягательность в каче­стве основы религии только увеличивается.

Автор «Московского дневника» признает, что в глазах коммунистичес­ких функционеров он, возможно, навсегда останется чуждым элементом, буржуа, но иного способа интеллектуальной политизации, кроме марксиз­ма, для него, представителя стремительно пролетаризирующегося сред­него класса, к тому же еврея, в создавшейся отчаянной ситуации просто нет. «Встречного предложения» из Иерусалима, конечно, не последовало.

Беньямин, как известно, так и не вступил в КПГ, но определенную сим­патию к советскому коммунизму, редко переходящую в энтузиазм, он со­хранял до тех пор, пока не был заключен пакт Молотова—Риббентропа, потрясший его, как и многих других, до глубины души. Шолем перечисляет свидетельства «отрезвления» своего друга. «Грета Кон-Радт позже расска­зывала мне, что по выходе из лагеря (в Невере, куда он был интерниро­ван после начала войны. — М. Р.) в конце 1939 года он сказал ей, что испы­тывает облегчение от того, что с Россией для него наконец-то покончено» [55, 274]. Ссылается он и на сообщение писателя Сомы Моргенштерна о том, что последний текст Вальтера Беньямина, знаменитые тезисы «О понимании истории», были теоретическим откликом на шок, который фи­лософ испытал под влиянием сближения СССР с нацистской Германией. Но главным свидетельством изменения отношения к советскому опыту остается последнее письмо Беньямина Шолему, содержащее такой отры­вок: «Как ни грустно, что мы не можем поговорить друг с другом, но у меня такое чувство, что обстоятельства не дают больше повода для столь ост­рых споров, какие время от времени возникали между нами. Теперь для них больше нет повода... Наступил момент, когда мы можем в духовном смысле упасть друг другу в объятия» [55, 275]. Так как наиболее острые споры между друзьями касались отношения Беньямина к коммунисти­ческому эксперименту в СССР, Шолем прав, полагая, что за год до смерти отношение Беньямина к СССР существенно изменилось. Но это не затро­нуло ни его отношения к Брехту, ни общей ориентации на неортодоксаль­ное соединение марксизма с разными видами мистического и художествен­ного опыта (включая каббалу, сюрреализм, наркотический опыт и т. д.).

Короче говоря, крах революционной веры у Беньямина, так и не всту­пившего в КПГ, даже в самом конце жизни не был полным.

В том же, 1931 году, к которому относится переписка Беньямина и Шо­лема, другой житель Берлина, Артур Кестлер, перешел запретную черту и вступил в компартию. Он был членом КПГ с 1931 до 1938 года и впослед­ствии подверг этот период своей жизни детальному анализу [см.: 37; 46].

Фоном, на котором происходила радикализация интеллектуалов, Ке­стлер, как и Беньямин, считал массированное разорение немецкого сред­него класса в годы Веймарской республики. Из его деклассированных представителей рекрутировали своих приверженцев и Джугашвили (Ста­лин), и Шикльгрубер (Гитлер). У интеллектуалов-евреев выбор по понят­ным причинам был еще более ограниченным.

Дополнительная привлекательность коммунистической веры для интеллектуалов состояла в том, что она, в отличие от конкурентов, не по­рывала с научными идеалами, а, напротив, претендовала на воплощение и реализацию их. Местом ее осуществления, экспериментальной лабо­раторией, был тогда СССР. Потребность в этой разновидности веры была, можно сказать, разлита в воздухе времени независимо от того, ос­тавался ее носитель «попутчиком» или вступал в коммунистическую партию.

Кестлер, молодой преуспевающий журналист, работавший в крупном медиаконцерне «Ульштайн», в 1931 году предложил КПГ свои услуги. «Я хотел оставить свой пост и посвятить себя партийной работе в качестве пропагандиста или, еще лучше, поехать в СССР и работать там трактори­стом (это было время насильственной коллективизации, и в советской прессе раздавались отчаянные жалобы на недостаток трактористов)» [37, 21]. Оба предложения руководитель отдела пропаганды КПГ отклонил, заявив, что ценность для партии представляет настоящее место работы Кестлера, а в СССР отправляют разве что старых и заслуженных партий­ных работников, а не начинающих коммунистов. Молодой журналист был принят в партию под вымышленным именем, не входил ни в одну из ее первичных организаций и передавал конфиденциальные сведения, скорее всего представлявшие интерес не только для КПГ, но и для ГПУ. Офици­ально его членство в партии было оформлено уже после того, как он по­терял работу.