Коммунизм как Религия

В компартии Кестлера на первых порах удивили: 1) крайняя конспира­тивность; 2) унаследованная от русских товарищей привычка опаздывать; 3) подчеркнутая небрежность в одежде у партийных дам; 4) плохо скры­ваемое презрение к интеллигенции.

Свое увлечение коммунизмом окончательно прозревший после пакта Молотова—Риббентропа писатель описывает в терминах веры. «Вера, — начинает он свою исповедь, — не приобретается с помощью разумных соображений» [37, 9]. Этими соображениями ее в лучшем случае объяс­няют post factum, после того как опьянение осталось в прошлом. Под вли­янием страстной веры мир преображается, наделяется свойствами, кото­рыми до этого не обладал. Общение с другими верующими истребляет остатки сомнения в новой реальности. Место Сверх-Я занимает партия, чьи приказы, какими бы мотивами ни руководствовались отдающие их люди, исполняются беспрекословно. Конспирация перед лицом лишенно­го истинной веры мира воспринимается как само собой разумеющаяся мера самозащиты. Частью символа коммунистической религии является преклонение перед СССР, шестой частью суши, преодолевшей тяготение истории, пребывающей в состоянии благодати.

Акции настоящего упали в большевистской стране будущего так низ­ко, что его стало возможно просто игнорировать. Один из самых верных «попутчиков», американский журналист Луис Фишер, рассказывает о том, как писатель Всеволод Иванов был откомандирован на строящийся Горь­ковский автозавод, чтобы написать книгу. Он писал о трудностях, с кото­рыми сталкивались строители. Рабочие спросили писателя, когда выйдет в свет его роман, и тот ответил, что примерно через год. «Тогда, — отве­тили они ему, — ты занимаешься пустым делом! Через год этих трудно­стей уже не будет, мы их преодолеем, и получится, что ты зря старался.

Так не лучше ли тебе сразу писать о будущем, в котором трудностей не будет?» [37, 295]

Полное присутствие будущего в настоящем через деструкцию элемен­тов прошлого —- одна из сквозных тем сталинской культуры. Так, в филь­ме «Новая Москва» (1938) художник, стоя с мольбертом на балконе, ри­сует соседнюю церковь и старые дома, но раздаются взрывы и все это рассыпается в прах. Он по телефону обращает к городскому начальству истерически повторяемый вопрос: «Кто отвечает за пейзаж?» За пейзаж в СССР, как известно, отвечала коммунистическая партия, инстанция, обращенная к светлому будущему, на фоне которого распадающееся на­стоящее представляло собой не более чем досадный, преходящий эпи­зод. Тварная субстанция прошлого в СССР подвергается постоянной чи­стке, превращаясь в чистую сущность будущего. Кестлер признается, что на этапе глубокого погружения в новую веру эталоном подлинной культу­ры ему казался советский рабочий Иван Иванович с Путиловского заво­да в Ленинграде [37, 45]. С помощью орудия новой веры, диалектическо­го метода, он преодолел «механистическую» приверженность к фактам и обрел состояние, близкое к благодати. «Это пребывание в состоянии бла­годати доставляло огромное удовлетворение... Партия была непогреши­ма логически и морально. Непогрешимой морально ее делало то, что ее цели были верны, т. е. соответствовали исторической необходимости и оправдывали любые средства. А логически партия была непогрешима потому, что являлась передовым отрядом пролетариата, а пролетари­ат служил воплощением исторического прогресса» («Es war ein hochst befriedigender Zustand der Gnade... Die Partei war sowohl moralisch, als auch logisch unfehlbar; moralisch, weil ihre Ziele richtig waren, d.h. der Dialektik der Geschichte entsprachen. Und diese Ziele rechtfertigten alle Mittel; logisch andererseits, weil die Partei die Vorhut des Proletariats und das Proletariat die Verkorperung des aktiven Prinzips in der Geschicte darstellte») [37, 29].

Ни о какой дискуссии с оппонентами, а тем более с бывшими партий­ными товарищами, этими «потерянными душами», при вдохновленном верой взгляде на мир, конечно, не могло быть и речи. Мир виделся чер­но-белым, точнее, все цвета мира сходились на одном-единственном полюсе. С психологической точки зрения, замечает Кестлер, проследить разницу между революционной и традиционной верой невозможно, раз­ве что первая по молодости была еще бескомпромиссней. Овладев «сти­лем Джугашвили» [37, 43], заключив в кавычки мир здравого смысла, член партии мог заставить себя поверить во что угодно. В его мире Троцкий не был основателем Красной армии, а бывший товарищ, которого нацисты пытали в Дахау, «объективно», в свете непогрешимой партийной догмы, представал пособником собственных истязателей. Закаленного в диалек­тических баталиях коммуниста уже не удивляло, когда в Кремле Риббен­тропу вручали орден Революции и когда в его честь оркестр Красной ар­мии исполнял нацистский гимн «Хорст Вессель». Сложными риторически­ми построениями камуфлировался, в сущности, простой тезис: партия (а фактически — руководство, а еще более точно — вождь) всегда права. Все ереси начинались с того, что подвергалась сомнению непогрешимость партии.