Коммунизм как Религия

Чем выше поднимался человек по ступеням коммунистической иерар­хии, тем строже была партийная дисциплина, которой он подчинялся. Вера в непогрешимость РКП(б) и ее вождя, Сталина, уже в середине 1920-х го­дов была для таких людей законом. Большевики, пишет Игнасио Силоне, один из тогдашних руководителей Итальянской компартии, отличались абсолютной неспособностью вести диалог с носителями иных мнений. «Противник, как только он решался им противоречить, превращался в предателя, продажного оппортуниста. Добросовестного оппонента рус­ские коммунисты просто не могли себе представить» [37, 96][17].

В стане ленинской гвардии уже в начале 1920-х годов царила атмосфе­ра нетерпимости. Александра Коллонтай (кстати, одна из малого числа ста­рых большевиков, которым удалось, полностью переродившись, выжить при Сталине) сказала Силоне в 1922 году перед его отъездом из Москвы: если ты прочтешь в газетах, что Ленин приказал арестовать меня за кражу ложек из Кремля, это будет всего лишь означать, что я не полностью согласилась с ним по одному из второстепенных хозяйственных вопросов [37, 96].

В мае 1927 года итальянский коммунист на собственном опыте убе­дился, что в словах Коллонтай не было преувеличения. Он приехал на внеочередное заседание Исполкома Коминтерна и вместе с Пальмиро Тольятти участвовал в работе комиссии по выработке повестки дня. При­сутствовали Сталин, Бухарин, Рыков и другие вожди большевиков. Пред­седательствующий на заседании Эрнст Тельман поставил на голосование резолюцию, в самых сильных выражениях осуждающую письмо Троцкого в Политбюро о провале революции в Китае. Силоне сказал, что хочет про­читать письмо, прежде чем его осуждать, на что Тельман заметил: «Мы сами этот документ не читали, но советские товарищи уже приняли по нему решение на Политбюро». Осуждать письмо заочно итальянец отка­зался. Поднялся скандал, Силоне обвинили в мелкобуржуазном поведе­нии. В итоге Сталин поручил болгарскому коммунисту Коларову раскрыть итальянскому товарищу глаза на истинное положение дел. За чаем болгарин объяснил Силоне, что письмо не читал и не стал бы этого делать, даже если бы Троцкий прислал ему его с нарочным. Дело не в письме, поучал Коларов, а в том, что на самом верху, между Сталиным и Троцким, идет борьба, в которой большинство на стороне Сталина, и он, Коларов, присоединяется к этому большинству. Отказавшись последовать примеру Коларова — слепо поддержать Сталина, Силоне, как и предска­зывал, превратился не в оппонента, с которым можно спорить, а во вра­га, с которым надо бороться.

Порвав с партией, он, как и Кестлер, понял, что в коммунизме его при­влекала не теория, а вера в то, что возможна «новая форма совместной жизни»: «Социалистическая политика была для меня связана не с теори­ей, а с верой. Чем научнее смотрятся теории, тем быстрее они устарева­ют; но “социалистические ценности” остаются... с помощью теорий мож­но основать школу, но не... культуру, не цивилизацию, не новую форму человеческих отношений» [37, 109].

АНДРЕ ЖИД. ХРИСТОС И ДЕМОФООН

Ничто, записал в судьбоносном для Европы 1933 году в своем «Дневни­ке» Андре Жид, так не враждебно учению Христа, как капитализм [9, 619— 620]. Симпатии писателя к коммунизму коренились в остром пережива­нии того, что христианство не выполнило свою историческую миссию. Между проповедью Христа, обращенной к униженным и оскорбленным, основанной на отвержении мира сего, и церковью, вошедшей в сговор с мамоной, считал он, зияет бездна. Церковь так тесно сплелась с антихри­стианскими по существу своему силами, что «теперь уже невозможно из­бавиться от этих гнусных сил, не свалив одним ударом и религию» [9, 620] (здесь почти буквально повторяется лейтмотив из текста Беньямина «Ка­питализм как религия», который не был опубликован к тому времени; сход­ство следует отнести за счет духа времени). Более того, если бы церковь не уклонилась от евангельской проповеди Христа, в коммунизме не было бы необходимости: его послание было бы реализовано внутри христиан­ства. «Поэтому можно сказать, что коммунизм вырос из предательской деятельности христианства и что в существовании коммунизма не было бы смысла, если бы не обанкротилось христианство» [9, 621]. Именно коммунизм, эта «религия без мифологии» [9, 625], уничтожил дух соб­ственности и осуществил равенство человеческих возможностей; следо­вательно, то, что именует себя атеизмом, на самом деле реализует под­линную сущность веры.